Ола

Валентинов Андрей

– То есть как это? – растерялся я. – Куда?

Улыбнулся толстячок – весело так, словно и вправду пошутить решил.

– Есть еще места, куда Торквемаде не добраться. Севильские подземелья, Начо. Они огромные, там сотни ходов и галерей. Теперь там, под землей, будет наша крепость! Ходы ведут далеко, за город, так мы сможем переправлять людей не спеша, по надежным адресам и маршрутам. За Дона Саладо не волнуйтесь, мы его тоже заберем – еще до рассвета.

Ох, и не понравилось это мне! Вроде как из одного подземелья – прямиком в другое. Да я же там с тоски помру!

…Да и не во мне только дело.

– Не

пойдет он никуда, Дон Саладо наш, – вздохнул я. – Вы же его знаете, сеньор Рохас. Втемяшится что в башку – и хоть колом выбивай. Решил уплыть в эту Терру Граале – и уплывет. Как раз на рассвете.

– С ума сошли! – дернул усиками толстячок. – Да ему же отплыть не дадут! А нет – так на Гвадалквивире перехватят. Или у моря…

– Да знаю, – скривился я. – И стараться не надо. У бара всегда две-три галеры дозором ходят, даже посылать никого не требуется.

Была у меня, конечно, надежда. Была, теплилась – выпустит нас дон Фонсека. Не в благодарность – из выгоды. Слабенькая такая надежда, маленькая…

– Даже если вырветесь, Начо. Даже если переплывете море-океан, доберетесь до какой-нибудь земли. И что дальше? Через несколько лет португальцы или наши туда приплывут…

– А может, и нет, сеньор, – перебил я, слова бурдюка-шкипера вспоминая. – До такой земли только Кебальо – кормчий господень добраться может. А каждый кормчий особое видит, значит, и особую землю откроет. Так что у нас вроде как своя страна будет, а у кого другого – своя!…

…Хоть бы у сеньора Кристобаля Колона, итальяшки этого. Доплывет ежели, будет ему земля – с золотом. Много-много золота, да? Гроозен гольд!

А зачем нам с Доном Саладо гроозен гольд? Моргнул толстячок, подумал, снова моргнул:

– Да о чем вы, Начо? Это же сказки. Просто сказки! Ну, Дон Саладо – еще ладно, но вы?!

Встал я, плечами повел. Набегался за день и за ночь набегался.

А все одно идти надо.

– А чего я, сеньор Рохас? Чем я Дона Саладо хуже? А насчет сказок – ошибаетесь вы. Не станем в сказки верить – тут и Старая Кастилия наша кончится. А правда это, неправда – для того и плывем. Увидеть чтобы.

Схватился толстячок за голову свою, премудростями набитую. Схватился, застонал. Не иначе от жалости, что времени нет – меня лечить чтобы. По системе своей.

Да только зачем лечить? Ясное дело – заразил меня мой идальго, потому как хворь у него – самая опасная, мигом пристает.

Заразил – ну и пусть. Не жалко!

– Ну так чего, сеньор Рохас? – улыбнулся я. – Обнимемся на прощанье или вежество проявим – поклонимся только?

Увидел я каравеллу – и одурел. Даже близко подходить не пришлось. Только через Альменилью-вал перебрался, только на пристань взглянул…

Дева Пречистая, Михаил Святой!

И на этом мы через море-океан поплывем? Тут бы до Трианы добраться – не потонуть на корыте этом!

Поглядел я на небо серое предрассветное, на тучки уходящие. А может, успею еще? Скручу Дона Саладо, через седло перекину, увезу куда подальше. Дождь кончился, конечно, но пусто еще на улицах, ждет народ, пока вода схлынет. Авось успеем!

Махнул я рукой, начал вниз спускаться – к пристани. Спускаться – да последними словами себя крыть. Кого слушал, Начо? Шкипера этого пьяного?

… Не каравелла – лодка какая-то. То, что палубы нет, и так ясно было. Но чтобы такая маленькая! Хорошо, ежели

в длину двенадцать брасов будет, а в ширину – четыре. Так ведь меньше, поди! В тольдилье [65] разве что козу спрятать можно.

Зато – три мачты парусами косыми латинскими хлопают. Прямо как у взрослых!

Делать нечего – спускаюсь. А навстречу – то ли вой, то ли ор:

Благословен будь крест святой!Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!Ведет нас Дева за собой!Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!Нам рифы-мели не страшны.Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!Пройдем по гребню мы волны!Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!

[65] Тольдилья – надстройка на корме, где находились каюты.

Ну конечно! Распелись с утра пораньше. Сколько же народу в эту скорлупу влезет? Два десятка – много будет!

Подошел поближе – и ясно все стало: воду черпают. Оно и понятно – знатный ливень был. Как только не потонул «Стяг Иисусов»?

– Бьистро, бьистро, парни! Прилив не ждать, море-океан не ждать!

А вот и бурдюк персоной собственной – отважный шкипер ван дер Грааф. На самой корме пристроился, руками машет, что твоя мельница:

– Бьистро! С рассветом, с солнышком первым, якорь вира!

А парни (ну и ряхи, не к ночи увидеть!) и стараться рады.

А как потонем – не беда!Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!Прими нас, темная вода!Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!

Сглотнул я, такое услыхав. А с другой стороны, чего еще от бурдюка-шкипера да от парней его ожидать?

– Начо!

Даже не узнал я в миг первый рыцаря моего калечного. Словно в плечах стал шире, словно помолодел. А борода – ну прямо как у Сида Компеадора!

– Поистине вовремя ты пришел, Начо, ибо с рассветом отплываем мы…

Покосился я на каравеллу нашу. Делать нечего – отплываем. В море выйдем, через бар прорвемся – и то хорошо. А до Лиссабона ежели – так и вообще Деве Святой хвала!

– К тому же должен сказать тебе, Начо, что будет у нас в путешествии этом спутник нежданный, точнее же – спутница…

Не дослушал я – увиделСквозь рассвет, сквозь сумрак серый.Темным призраком стояла,Плащ на голову набросив,Та, что мне платок вручила,Та, что мне когда-то пелаОб Измене Королевской.Замер я, сказать не смея,Шагу сделать не решаясь.Кто пришел к нам этой ночью?Кто меня не отпускает?И свинцом булавка сталаВозле горла моего!