Окоянов
Шрифт:
– Крутенин появился, – подумал он. – Ах, как плохо. Не надо бы нам встречаться. Не хватает сил в глаза ему смотреть. А ведь родственник. Черт бы меня побрал с моим блудом… Хотя, если он знает, что я вернулся, в гости к Аннушке точно заглядывать не будет. Может, не столкнемся.
Митя сидел в тени маленького базарного сквера, а воспоминания приходили в его память. Горькие, постыдные, неизгладимые.
Шесть лет назад он залетел домой проездом в Симбирск, где планировалась крупная эсеровская акция и ему предстояло участвовать в ней в качестве представителя ЦК. Понежившись два дня на домашних перинах, Булай стал собираться в дорогу, и тут неожиданно к нему пристала Анютка, младшая сестра Аннушки, большею частью жившая в их доме
Хуже того, он знал, что за Анюткой ухаживает молодой лесничий Крутенин. Делает он это тонко и обходительно в рассуждении малых Анютиных лет и отдаленности перспектив возможного брака. Отъезд девушки, конечно же, поставит крест на планах этого порядочного человека, с которым Митя водил приятное знакомство.
Ему нравилась Анюта. Эта невысокого роста тонюсенькая девчушка с синими глазами, белой кожей и пышными светло-русыми волосами казалась полевым цветком, далеким от тягот и испытаний любовной жизни. Она была гораздо привлекательнее своей сестры.
Мысли о совести, своем родственном долге и необходимости беречь Анюту недолго мучили его ум. Жадное желание заполучить ее любовь, сорвать первоцвет, замутило сердце. Когда они подъезжали к Симбирску, Митя уже жадно целовал нежные Анютины губы в полумраке вагона. Разум его погнало вскачь, он забыл, зачем едет в этот город, а когда ловил в бликах качающегося фонаря ее взгляд, то видел, что и она пьяна любовью до полубессознания.
В Симбирске Митя снял комнату на двоих в частном домике, и в первую же ночь они схлестнулись в страстном, изматывающем любовном поединке. Впервые познавшая мужчину, Анюта была ненасытна в своем желании. Митя, всегда с готовностью откликавшийся на женский призыв, ощутил необычайный подъем. Они не спали ночами, изматывая друг друга в непрерывном потоке нежности. На заседания подпольной группы Булай приходил на подкашивающихся ногах, участвовал в обсуждении плана акции лишь предельным усилием воли.
Через две недели акция была успешно проведена. Эсеры захватили большую сумму в казначейских билетах и рассеялись в разных направлениях. Пришла пора уезжать и Мите. Поминая прежнюю договоренность о том, что Анюта нуждается в его помощи лишь на первых порах, он вознамерился попрощаться с ней без лишних объяснений. Но за это время в ее жизни произошла громадная перемена. Митя заслонил ей все. И когда Анюта услышала его слова о необходимости расстаться, ей показалось, что твердь обрушилась под ее ногами. Она всю ночь рыдала, упрашивая его взять ее с собой. Обещала быть верной подругой и преданной революционеркой, словно забыв, что он женат на ее сестре. Однако Митя понимал несбыточность всех ее упрашиваний и твердо стоял на необходимости разойтись. Наконец к утру Анюта немного успокоилась и вышла на крыльцо проводить его. Митя взял с нее обещание сегодня же идти искать работу по пошивочным мастерским, оставил на первое время сторублевую ассигнацию и отбыл в Питер. На душе его было муторно. Постоянно стоял в глазах униженный и просящий взгляд Анюты, ее залитое слезами лицо.
Через год он узнал, что некоторое время спустя она пыталась утопиться. Причиной этому была беременность. Анюта прыгнула в водоворот с волжского откоса, но была спасена рыбацкой артелью. Волгари изрядно поныряли, прежде чем сумели достать ее из глубины.
Знакомая повитуха сделала ей выкидыш, но неудачно. После долгого кровотечения ей удалось выжить, только теперь рожать детей ей уже была не судьба.
История эта стала известна не только Аннушке, но и Крутенину. Однако лесничий не изменил своих намерений и женился на Анюте. Теперь они жили тихим и вроде бы благополучным браком в его лесной резиденции на Панделке. С Аннушкой почти не общались, но до Мити дошел слух, что Анюта стала выпивать.
Теперь, спустя порядочно времени, совесть его заговорила с новой силой. Связано это было с его приходом к вере и новым осознанием свершенных ранее дел. Митя исповедовал этот грех отцу Лаврентию, однако это мало помогло. Прошлое камнем лежало на душе. Аннушка, золотая жена, все пережила молча. Но он понимал, что она несет по жизни тяжелый крест его и родной сестры греха.
23
Мейерзон обнаружил слежку сразу. Когда после закрытия своего магазина он направился в «Кавендиш» поужинать, то обратил внимание на верзилу с бандитской физиономией, который в упор рассматривал его из толпы пешеходов. Потом, переходя улицу, он оглянулся и снова увидел эту звероподобную рожу. Джошуа стал оглядываться при каждом повороте и понял, что верзила идет именно за ним. Ему стало не по себе. Что за тип? С чем может быть связана слежка? Его хотят ограбить? Но разве так действуют грабители? Может быть, Скотланд-Ярд? Но почему? Неужели ложа? Холодный пот прошиб Мейерзона. Страшнее этого быть ничего не могло. Если на его след вышла ложа, то дела его плохи.
– Спокойно, Джошуа, спокойно. Ведь ничего еще не ясно. Может быть, это просто какой-нибудь ненормальный, – говорил он сам себе, не замечая, что идет все быстрее и быстрее, постоянно оглядываясь и натыкаясь на прохожих. Каждый раз, когда он видел сзади ухмыляющуюся физиономию верзилы, его окатывала волна ужаса. Мейерзон уже не думал о «Кавендише» и лихорадочно искал какое-нибудь спасительное решение. Наконец в голову ему пришла счастливая мысль заскочить к кому-нибудь из знакомых и побыть там часика два-три, пока наблюдателю не надоест ждать и он не уйдет восвояси. Перебирая в голове адреса, которые он мог бы посетить в это неурочное время, Джошуа вспомнил о знакомом антикваре Соломоне Веснике, который по старости сидит в своей лавке допоздна. Магазин его притулился в одном из переулков Найтс-бриджа.
Соломон Весник встретил своего молодого коллегу приятельской улыбкой. Вышел из-за прилавка, обнял.
– Что с тобой, мальчик, ты весь мокрый? Спросил он, с удивлением рассматривая Джошуа. Тот действительно взмок, шелковый галстук его был спущен, глаза бегали.
– Сам не знаю, Соломончик. За мной увязался какой-то гой, и я стал бояться.
– Ай, успокойся, Джошуа. Ты же знаешь, что Лондон – это столица педерастов. Просто ты понравился какому-то жопнику, и он решил устроить себе развлечение.
– Ты думаешь?
– Что ты говоришь мне вопросы. Я сам уже старый человек, но и меня они не оставляют в покое. Ты же знаешь, в какой стране ты живешь.
– Ты меня успокаиваешь, Соломончик. Дай мне побыть у тебя немного, пока этот гой не исчезнет, и я пойду опять.
– Сиди сколько хочешь. Даже, я бы сказал, иди в туалет и вытрись полотенцем, чтобы вернуть нужное лицо.
Джошуа провел у Вестника почти два часа. Болтал с ним Бог весть о чем, выпил чаю и немного повеселел. Он решил вернуться домой, принять снотворного, как следует успокоиться, а завтра посетить связника. В тот же день по проложенному по дну океана кабелю телеграфа помчится весть Шипу, что он месяца на два «ложится на дно». Работу с Эмилем надо было приостановить до выяснения, был ли интерес верзилы к нему случайным, или наблюдение повторится в дальнейшем.