Окопники
Шрифт:
— Отдохнем малость и поедем дальше.
— Ты слышишь, что творится? — возмутился я.
— Слышу, — спокойно ответил он.
Я готов был вцепиться в него, но он годился мне в отцы и был такой же усталый, заезженный, как и его лошадь.
Сунув босые ноги в сапоги, я взял на плечо снаряд. Ездовой посмотрел на меня и невозмутимо стал расстилать свои рыжие портянки на снарядных ящиках.
— Бери и ты снаряд, — сказал я ему как можно спокойнее, хотя чувствовал, что голос мой дрожит.
Васьков словно не слышал меня. Он молча протягивал к солнцу свои
— Тебе говорят или кому?
Я подошел и расстегнул кобуру. Он неохотно встал, взял, как и я, снаряд на плечо и босиком направился на батарею.
— Обуйся! — крикнул я вдогонку.
Васьков будто не слышал меня. Шел впереди в длинной мокрой шинели, в шапке, но босой…
Артиллеристы обрадовались, увидев нас со снарядами на плечах:
— Вот это да! Подсыпем, братцы, фашистам!
У нас выхватили из рук снаряды, зарядили две
пушки.
— Готово! — доложил один из расчетов.
— Готово! — последовал доклад второго.
— Огонь!..
Прогремел жиденький залп. Две дымящиеся гильзы упада! между станинами на землю.
Я объяснил лейтенанту положение. Он приказал одному расчету взять плащ — палатки и идти за снарядами. Ездовому дали ботинки и сухие портянки.
Лошадь паслась в том же месте. Васьков подошел к ней и заботливо погладил.
Я еще раз вместе с расчетом сходил на батарею — отнес второй снаряд, а потом перешел через ручей и возвратился к Кравчуку — доложил о выполнении задания.
Худшие опасения оправдались: разлившиеся реки и озера, заболоченные леса окончательно отрезали нас от баз снабжения. Не осталось дороги, по которой можно было бы подвести боеприпасы, горючее, продовольствие. К полковому продскладу потянулись команды с мешками и плащ — палатками. Обратно они возвращались налегке. Суточный рацион бойца сократился до одного сухаря и полкотелка прозрачной рыжеватой жидкости, сквозь которую на дне можно было сосчитать зерна неразварившейся ржи, без всяких приправ и соли. Официально на котловое довольствие выдавалось каждому по семьдесят граммов ржаной крупы.
Среди нас, оружейников, первым стал сдавать Кравчук. Вечером он подолгу сидел на ящике из-под патронов, обхватив живот и раскачиваясь, как маятник: вперед — назад, вперед — назад. Так ему будто бы удавалось утихомирить боль в желудке.
Пока было холодно, выручала конина. По обочинам дороги, в снежных сугробах, возле замерзших убитых лошадей, толпились бойцы с ножами и котелками, потрошили их, добирались до печени. Кравчук, тоже охотившийся за лучшими кусками, чем дальше, тем все чаще стал возвращаться с пустым вещмешком. А кончилось тем, что он объявил:
— Все. Остались одни обглоданные кости. Как будем жить дальше?
Мы с Петром молчали.
— Отправляйтесь в деревню. И чтоб с пустыми руками не возвращались!
В ближайшей деревушке, затерянной в лесу, ни одного жителя не было. Нам встретились только двое бойцов, таких же искателей счастья, как и мы.
— Ну, что нашли? — спросил Петр.
— Чего тут найдешь? Кошки — и те разбежались, — ответил спокойно и рассудительно
— А это что у тебя? — спросил я другого бойца, помоложе, который держал Нечто серое, бесформенное, похожее на мешковину.
— Кожа. Не видишь, что ль? — прохрипел он простуженным голосом.
— Кожа?
— Свиная. На чердаке нашли. Еще вопросы будут?
— Ей сто лет в обед. Что ты с ней будешь делать?
— Распарим. За свииину сойдет…
Мы с Петром, в свою очередь, заглянули в хаты, подвалы, сараи и, конечно, ничего не нашли. Повернули восвояси в глу боком унынии.
У крайней избы увидали костер. У костра — те двое, сидят, варят в котелке свиную кожу.
— Присаживайтесь, — пригласил пожилой. — Я ж вам говорил, что ничего не найдете. Мы тут не первый день.
— И не боитесь, что вас за дезертиров посчитают? — удивился Петр.
— Не посчитают, — ответил пожилой уверенно. — У нас бумага есть. Мы заготовители.
— И много чего заготовили?
— Вчера в лесу мешок сухарей нашли.
Сказав это, он внимательно посмотрел на нас, проверяя, какое произвел впечатление. Мы усмехнулись, приняв сказанное за розыгрыш. Тогда наш собеседник вытащил из кармана шинели сухарь, разломал его пополам и протянул мне и Петру.
Молодой с нескрываемой злостью смотрел на своего слишком щедрого напарника. Ему, как видно, не понравилось и то, что гот выда. л их общую тайну. Мы, правда, и сами слышали, что советские самолеты сбрасывают для нашей армии продовольствие и боеприпасы, но искать эти сокровища в лесу нам и в г олову не приходило.
— Не болтал бы ты лишнего, — предупредил пожилого младший.
— А чего?
— А того самого… У нас с гобой от пустой ходьбы по лесам ноги распухли.
— Ничего, выдюжим, — уверенно сказал пожнлой.
— Может, и выдюжим, лежа в медсанбате.
— Ишь куда собрался! Ты уже полежал там, когда ранен был. Теперь повоевать должои.
Молодой только пошмыгал носом. На нас он не смотрел. Молча ковырял палкой в котелке.
— Из каких мест будешь, батя? — обратился Пегр к пожилому.
— Из Тыливки. Не слыхал про такую?
— Не приходилось.
— Большая слобода. Раньше мы были харьковские, теперь — курские.
— А я из-под Калуги, — представился Петр.
— Значит, с Егоркиным почти земляки? Он тульский, — кивнул пожилой на молодого.
— Хоть и земляк, а… — Егоркин недоговорил.
Пожилой погрозил ему заскорузлым пальцем. И тут
же стал оправдывать товарища:
— Это он так… С голодухи серчает. А сам по себе малый ничего. Я его приглашаю после войны в нашу Тыливку на галушки. У нас там не хуже, чем в ином городе. И улицы и переулки… И магазины и церковь… А дворов — восемьсот с чем-то. 0;Р1а тетка, тыливская, поехала в Харьков и заблудилась там. Ее спрашивают: «Откуда ты, тетка?». «Из Тыливки». «Какой области твоя Тыливка?» «Откуда мне знать. Сроду у меня никаких дел в области не было. Это Тыливку нашу полагается знать каждому». Вот и я, как та тетка, считаю. Потому и ответил на ваш вопрос: я, мол, из Тыливки…