Окончательный диагноз
Шрифт:
– И вы полагаете, что я пошел, застрелил соседа и похитил альбомы с монетами? Не слишком ли все это глупо? Хотя, наверное, любой коллекционер мечтал о таких экземплярах. Но думать, что я убил Глушкова… Это не мой стиль, господа. Смею заверить, что мы были друзьями. Людьми, достаточно хорошо понимавшими друг друга.
– Кто, кроме вас, мог знать об истинной ценности монет Глушкова? – поинтересовался Дронго.
Заместитель министра помолчал. Затем решительно произнес:
– По большому счету, никто. Насколько я знаю, здесь нет нумизматов, кроме меня и Глушкова. Вернее,
– Истинную цену монет могли знать только вы? – не унимался Дронго.
– Думаю, что да.
– И я, – неожиданно вставил Сергей Романовский. – Я тоже неплохо разбираюсь в монетах. Еще в детстве я помогал отцу их классифицировать.
– При чем тут ты! – заволновался отец. – Не нужно на себя наговаривать. Ты не нумизмат, а дипломат.
– Вы тоже дипломат, – напомнил Дронго, – однако это не помешало вам быть одним из крупнейших коллекционеров в стране.
– Сергей никогда не был коллекционером, – упрямо возразил старший Романовский, – и не нужно обращать внимание на его слова. Он спал и ничего не видел…
– Я им сказал, что видел, как из дома Глушкова вышла молодая женщина, – сказал сын.
– Ты не мог ничего видеть, – несколько раздраженно сказал отец. – Ты ведь спал в этот момент… И не нужно было рассказывать о дочери Перельмана. Она случайно оказалась рядом с домом.
– Откуда вы знаете, что это была дочь вашего соседа? – спросил Дронго.
– Со слов Сергея, – пояснил Всеволод Витальевич. – Он описал мне молодую женщину, и я узнал в ней Алину, дочь Абрама Моисеевича. Глушков говорил, что она училась вместе с его дочерью.
– У них были какие-то отношения?
– Молодой человек, я не знаю. И не нужно задавать мне подобные вопросы. Мне неприятно слышать их в своем доме. И я не могу отвечать на них, не зная ничего об отношениях между Глушковым и женщинами. И не хочу знать.
– Извините. Я не хотел вас оскорбить. Вы видели ее в доме Глушкова?
– Один или два раза. И очень давно. Нет, кажется, она была на его юбилее. Точно не помню.
– Ваш сын уже сказал о пленке, которой располагает служба охраны. На ней видно, как вы подходите к дому Глушкова.
– У вас есть пленка, где видно, как я вхожу в дом? – уточнил Романовский.
– Нет. Только пленка, где вы направляетесь к дому.
– Все верно. Около девяти часов вечера я вышел из дома и направился к Глушкову. Мы с ним давно не виделись, и я хотел проконсультироваться у него по поводу новой монеты, которую предлагали в клубе нумизматов. Просили бешеные деньги, а у меня таких не было. Я подошел к дому, все было тихо. Сначала я позвонил, потом постучал. Дверь была открыта. Я громко позвал Федора Григорьевича, но мне никто не ответил. Тогда я прикрыл дверь и пошел домой. Как воспитанный человек, я не мог войти в дом, где никого не было.
– Вы плотно закрыли дверь? Замок щелкнул?
– Нет. Я прикрыл ее так же, как она была прикрыта раньше. В нашем поселке не принято запирать двери на замок. До четверга мы считали, что у нас надежная охрана.
– Вы не вошли в дом? – уточнил Дронго.
– Можно сказать, стоял на пороге. Во всяком случае,
– Нет, – возразил Дронго. – Утром приехал водитель Глушкова и несколько раз звонил. Он стер все отпечатки, если даже они там и оставались. Но на пленке видно, что вы идете к дому. И я думаю, что ваш сын видел, как вы выходили из дома Глушкова.
– Я ничего не видел, – гневно парировал Сергей Всеволодович.
– Возможно, – согласился Дронго, – но вы сейчас слышали, как ваш отец рассказал нам о своем вечернем визите к Глушкову.
– Мне он ничего не говорил! – вспыхнул Сергей. – Я ничего не видел.
– Вам не показалось подозрительной тишина в доме Глушкова? – спросил Дронго у Романовского-старшего.
– Нет. В последнее время на даче никого не было. Дочь Глушкова уехала в Швецию, а между его супругой и женой сына был непримиримый антагонизм. Поэтому внуки редко появлялись на даче. И меня не удивило, что в доме никого нет. Я думал, что Федор Григорьевич вышел прогуляться.
– Вы ничего больше не заметили?
– Нет, ничего. И альбомы я не брал, если вы хотите спросить об этом.
– А монету, которую вам предложили в клубе, вы решили показать своему соседу, – уверенно сказал Дронго.
– Откуда вы знаете? – удивился Романовский.
– Догадался. Когда вы подходили к дому, у вас в руках был небольшой пакет. И я подумал, что вы решили принести эту монету соседу, чтобы он ее купил. Или я не прав?
– Все так просто, – пробормотал Всеволод Витальевич. – Да, поразительно, но вы правы! Монета была со мной, и я хотел, чтобы ее приобрел Федор Григорьевич. Но, не застав его дома, я вернулся к себе. Вот и вся моя история.
– Почему вы не рассказали об этом следователям?
– У них не было вашей пленки, – сразу ответил Романовский, – и поэтому они не могли позволить себе так со мной разговаривать. Кроме того, они ничего не знали о новой монете в нашем клубе.
– После вас в дом вошла дочь Перельмана и обнаружила, что Глушков убит. Как могло получиться, что вы этого не увидели?
– Где она его нашла? На первом этаже?
– Нет, на втором. Он был убит выстрелом из пистолета в своем кабинете.
– Вот видите. Очевидно, она поднялась на второй этаж. А я не стал этого делать. Решив, что дома никого нет, я ушел. Так поступил бы всякий приличный человек на моем месте. Мне больше нечего вам сказать. Очевидно, молодая женщина оказалась смелее меня. Но я не привык входить в чужие дома, если меня не приглашают.
– Если бы вы поднялись на второй этаж, вы обнаружили бы убитого, и тогда, возможно, следователям было бы легче найти убийцу, – заметил Дронго.
– Возможно, – согласился Романовский, – но для этого я должен был подняться на второй этаж. Откуда я мог знать, что там произошло убийство? Или вы пытаетесь обвинить меня в том, что я не оказал ему помощи?
– Насколько я знаю, ваша помощь не могла бы ничего изменить, – возразил Дронго. – Пуля попала Глушкову в сердце, и у него не было шансов на спасение. Но мы хотя бы знали, когда именно он был убит.