Окончательный диагноз

Абдуллаев Чингиз Акифович

– У вас еще есть время изменить ситуацию, – заметил Дронго. – Давайте развернем машину и поедем назад, к вам. Вы отвезете свою пленку Земскову, а меня оставите дома. И на этом закончим наше расследование. Такой вариант вам больше нравится?

– Какая разница? – пожал плечами Потапов. – В этом случае меня уволят уже в понедельник, сразу после похорон. Нам трудно будет объяснить президенту, как убийца попал на территорию охраняемого объекта. Так и произойдет, если мы не найдем настоящего убийцу. У меня нет выхода, Дронго. Вы – мой единственный шанс. Только это не дает вам права безумствовать и делать все, что заблагорассудится.

– Какого

же вы обо мне плохого мнения, – покачал головой Дронго. – Можно сказать, что я – ваш будущий благодетель, а вы говорите про меня такие гадости.

– Я не настроен шутить, – заметил генерал. – Иногда мне кажется, что в ваших расследованиях есть элемент мистики, ирреальности. Вы сами не понимаете, каким талантом обладаете. Очевидно, бог раздает таланты не самым серьезным людям. Моцарт, Пушкин, Дали… Если я буду продолжать, список получится длинным…

– Прекрасный список, – усмехнулся Дронго, – вы сейчас напоминаете мне Сальери. «Ты, Моцарт, недостоин сам себя». Только я с вами не согласен. Меня нельзя зачислять в этот ряд. Названные вами люди были гениальны, поэтому относились к жизни иронично. Они живут в других измерениях, Леонид Александрович. Им не нужно ничего доказывать, им неведомо чувство зависти, мести, они не думают о карьере. Есть прекрасное определение двух типов людей – гения и просто талантливого человека. Талантливый человек попадает в цель, в которую никто другой попасть не может. А гений попадает в цель, которую никто, кроме него, не видит. Поэтому успокойтесь. Я всего лишь хороший ремесленник. Аналитик, которого жизнь заставила применять свои познания, чтобы выжить. Обычный частный эксперт. Не больше и не меньше.

– Если вы сумеете раскрыть убийство Глушкова до понедельника, я первый скажу, что вы гений, – пробормотал Потапов.

– Почему вы так уверены, что его убили? Может быть, это самоубийство?

– А где пистолет? Я обязан верить только фактам. И пока мне не покажут пистолет, из которого он застрелился, я не поверю. Кроме того, самоубийцы обычно стреляют себе в голову или в рот, но никак не в сердце. Можно промахнуться.

– Вы еще посмотрите его завещание, – возразил Дронго. – Есть ученые, которые завещали свои головы, включая собственные мозги, научным учреждениям. Так поступил, например, великий Эйнштейн. Может, Глушков завещал свой мозг какому-нибудь институту и поэтому решил выстрелить в сердце, чтобы не повредить голову.

– Вы серьезно говорите или опять шутите?

– Конечно, шучу. Мнение о погибшем у меня уже начинает складываться. И я не уверен, что такой сильный человек мог застрелиться, не оставив записки.

Потапов согласно кивнул и надолго замолчал. Автомобиль мчался по направлению к институту. В субботнее утро машин было меньше обычного, и уже минут через двадцать они прибыли на место. Генерал вышел из машины и недовольно огляделся, словно рассчитывая увидеть сотрудников ФСБ, выстроившихся вокруг института. Но перед зданием никого не было. С десяток автомобилей стояло на площадке, да одиноко сидел дежурный, читавший газету. Увидев прибывших, он поднял голову и, ни слова не сказав, снова углубился в чтение.

В здание института Потапов и Дронго вошли вместе. У входа сидел охранник.

– Вы к кому? – поинтересовался он.

– К Савицкому или к Туманяну, – пояснил Потапов. – Мы из службы охраны. Вот мое удостоверение.

Охранник внимательно изучил документы и кивнул:

– Можете пройти. У

нас сегодня бюро пропусков не работает. Вы, наверное, из-за смерти Федора Григорьевича приехали? Вчера из прокуратуры много народу приезжало. И из КГБ тоже.

– КГБ уже давно нет, – жестко заметил Потапов.

– Какая разница? – резонно возразил охранник. – Ну пусть будет ФСБ. Как название ни меняй, все равно люди будут называть их КГБ. И гаишников напрасно поменяли. Все равно они для нас гаишниками останутся. А Савицкого и Туманяна найдете на четвертом этаже. Там же, где был кабинет Федора Григорьевича.

Дронго, сдерживая улыбку, последовал за Потаповым.

– В этих научных учреждениях даже охранники и уборщицы становятся философами, – заметил Леонид Александрович.

Они поднялись на четвертый этаж. В коридоре несколько мужчин курили и тихо переговаривались друг с другом. Очевидно, все были потрясены известием о смерти руководителя института.

– Где кабинет Савицкого? – строго спросил Потапов. Кто-то из мужчин показал в глубь коридора. Они прошли в приемную. Здесь находились кабинеты двух заместителей директора – Савицкого и Туманяна. За столом секретаря сидела немолодая, лет шестидесяти, женщина.

– Здравствуйте, – отрывисто бросил Потапов, – мы из службы охраны. Господин Савицкий у себя? У нас к нему важное дело.

– Я понимаю, – поднялась со стула женщина, – но его нет. Вызвали в президиум Академии наук. Они готовят похороны Федора Григорьевича. Вы, наверное, по этому вопросу?

– Возможно, – уклонился от прямого ответа Потапов. – А Туманян на месте?

– Борис Арсенович у себя. Сейчас у него руководитель отдела, но вы можете войти. Я ему сообщу о вас.

Сев на место, она подняла трубку одного из телефонов:

– Борис Арсенович, к вам приехали сотрудники службы охраны. Они хотят поговорить с вами. Можно им войти? Они в приемной.

Она выслушала ответ и, положив трубку, сказала:

– Можете пройти.

Потапов прошел первым. В небольшом кабинете за столом сидел коренастый крепыш. Его лысая голова напоминала бильярдный шар. Увидев гостей, он поднялся, кивнув своему собеседнику, мужчине средних лет. Тот, поправляя очки, извинился и быстро вышел из кабинета.

– Усаживайтесь, – глухо предложил Туманян, указав на стулья, стоящие у приставного стола.

Дронго обратил внимание на мебель в кабинете. В условиях, когда большинство научных учреждений с трудом сводили концы с концами, в кабинете и в приемной была немецкая офисная мебель, за которую, очевидно, были уплачены немалые деньги. Институт Глушкова явно не бедствовал. «Хотя, – подумал Дронго, – институты, появившиеся в последние десять лет и занимавшиеся экономикой или проблемами переходного периода, жили неплохо, в отличие от традиционных НИИ, вынужденных сдавать свои помещения в аренду, увольнять сотрудников и годами не получать должного государственного финансирования».

– Я вас слушаю, – вздохнул Туманян. – Вы, наверное, по поводу похорон Федора Григорьевича? Мы уже занимаемся этим вопросом.

– Нет, – ответил Потапов, взглянув на Дронго. – Мы хотели задать вам несколько вопросов.

– Пожалуйста, – кивнул Туманян. – Вчера нас весь день допрашивали сотрудники прокуратуры. Я готов ответить и на ваши вопросы.

– Вы давно работаете в институте? – спросил Дронго.

– С момента его основания. С восемьдесят восьмого.

– И вашим директором всегда был Глушков?