Океаны Айдена
Шрифт:
Одинцов задумчиво прикоснулся к своему головному убору – не тому пыльному и окровавленному, который был содран с головы Канто, а к парадной короне из перьев, которую он носил уже целых шестнадцать дней. Кроме нее, он взял только длинный кинжал побежденного вождя, который сейчас болтался у него на бедре, свешиваясь с перевязи. Перья, эта перевязь да замшевый килт, украшенный перламутром – вот и все, что было на нем сейчас. Царский наряд – по местным понятиям, конечно.
Точнее, княжеский – ибо, захватив власть над Ристой и всем северо-западным берегом острова, Одинцов приобрел титул сайята, предводителя тысячи
Лайот собирался явиться собственной персоной с далеких центральных равнин (до них было километров пятьдесят, не меньше!), чтобы принять от нового вассала знаки покорности и верности, а заодно ознакомиться с чудесной лодкой, на которой тот приплыл из Стран Заката.
По такому случаю «Катрейя» была выскоблена от клотика до киля. Невольники мыли палубу и протирали воском драгоценную резьбу; Найла, с полудюжиной молодых служанок, трудилась в каютах. Одинцов, как полагается мужчине и вождю, командовал. По правде говоря, он следил только за тем, чтобы кто-нибудь в порыве усердия не влез в кабину флаера и не стал поливать водой пульт.
К его великому удивлению, после схватки в проливе каравеллу отбуксировали в просторную гавань Ристы в целости и сохранности. Единственным убытком являлся незабвенный диван, пробитый стрелами и изрубленный медными топорами, однако ложе в каютке Найлы оказалось не менее удобным, так что Одинцов не сожалел о потере. Больше победители не тронули ничего. Видимо, грабеж – если таковой вообще намечался – должен был вестись под строгим присмотром Канто, обязанного выделить долю лайоту и своей дружине. Одинцов уже убедился, что гарты были дисциплинированным народом, особенно когда дело касалось войны, набегов и дележа добычи. Тут все проступки карались только одним – смертью.
Он уже неплохо говорил на языке островитян; то, что еще недавно казалось ему мешаниной рева, свиста, завываний и придушенного хрипа, стало распадаться на слова, которые выстраивались во фразы и в целые речи, иногда весьма глубокомысленные. Первое, что он осознал – с помощью Найлы, разумеется, – что на Гарторе справедлива поговорка американского Дикого Запада: индеец в своем вигваме и индеец на тропе войны – два разных индейца. Похоже, воины тут умели обуздывать свою природную свирепость, и ссор между дружинниками не бывало. Но междуусобицы случались, и не раз. После смерти правителя очередной царек иногда всходил на трон по колено в крови менее удачливых родичей.
Как там говорила Найла? Огненные горы, великаны-людоеды, колдуны и чудища? Такое часто рассказывают о дальних странах, но доберешься туда и видишь, что там живут обычные люди, и занимаются они обычными делами: строят и разрушают, любят и ненавидят, воюют, грабят и жгут…
Титул сайята, которого удостоился Одинцов, не был на Гарторе наследственным. Лайот присваивал его самому умелому и самому свирепому из воинов, но другой, еще более умелый и свирепый, мог заработать убор из перьев, перерезав глотку его обладателя. Так что сейчас закон был на стороне Одинцова; он получил Ристу по праву сильного.
Владение нового сайята лежало на берегу обширной бухты, ограниченной со стороны пролива скалистым мысом; образовавшая
Впрочем, здесь не имелось привычных названий стран света.
Запад Понитека, длинной меридиональной цепи островов, именовался Наш Край, восточная часть – Та Сторона; север, куда стремил свои воды Зеленый Поток, был Низом, юг – Верхом. Многие острова, и большие, и малые, лежали полностью в Нашем Краю; другие – на Той Стороне, двумя сотнями километров ближе к восходу, в зоне медленного северного течения. Гартор же был весьма велик и вытянут поперек архипелага, так что от его восточных берегов до Той Стороны оставалось всего километров сорок-пятьдесят.
Одинцов еще не совсем улавливал смысл этих обозначений и названий, за которыми, видимо, крылись какие-то особые связи островитян с соседями и с Зеленым Потоком. Однако он уже знал, что в лабиринте проливов и рукавов имеется сложная система течений, определявшая иерархию в этой части мира. Ему приходилось слышать, как ристинцы с неприязнью, даже со злобой, отзываются о Броге, южном острове, который приветствовал «Катрейю» столбами дыма. Брог был гораздо меньше Гартора и полностью лежал в Нашем Краю; от северного соседа его отделяла широкая протока с мощным течением, направленным к северу. По словам жителей Ристы, броги являлись прирожденными разбойниками, грабителями и лодырями, неспособными вскопать участок земли или забросить невод в морские воды.
Впрочем, и сами гарты трудиться не любили; этот воинственный народ действительно был похож на викингов. Они ходили в набеги на север и брали там рабов; они грабили, разоряли и жгли так же умело и успешно, как и презренные броги; они насиловали, пытали и убивали – и Одинцов пока не мог понять, почему северяне не отвечают тем же. Но главное, гарты обожествляли воинскую доблесть, и всякий искусный боец имел шанс сделаться не только сайятом, но и великим героем. Сам Одинцов, похоже, уже им стал – по острову гуляли легенды о преследовании «Катрейи» и последней битве на ее палубе.
Он стащил свой головной убор и задумчиво погладил белое перо, торчавшее среди алых и синих подобно султану на рыцарском шлеме. То был знак его титула – перо из хвоста редчайшего белого карешина, огромной нелетающей птицы, похожей на страуса или индейку-переростка. Найла говорила, что как раз на таких чудовищ охотился ее отец Ниласт вместе с рукбатским послом на Хотрале. Здесь, на Гарторе, их разводили ради мяса и великолепных перьев. Единственная на острове стая белых карешинов содержалась при дворе лайота, который раздавал перья гарторской аристократии: по одному – сайятам, по два – туйсам, принцам его дома. Три пера носил сам Порансо. Как говорил Одинцову Магиди, местный жрец и навигатор Потока, лайот был стар, и три его возможных наследника не ладили между собой. Сейчас Одинцов решал проблему: стоит ли ему бороться за три белых пера или нет?