Океан
Шрифт:
Вяземский стоял у подъезда в каше, состоящей из воды и снега, и курил. В теле была легкая дрожь от холода. В сумерках во дворе замелькали фары автомобиля. Автомобиль безошибочно подъехал к нужному подъезду. Грузную фигуру Чеснокова трудно было с кем-либо спутать. Он вышел из машины.
– Что тут у вас?
– Труп Борисова, Толик «ББ». Самоубийство. Иди, я покурю, насмотрелся уже до тошноты.
Чесноков кинул ему ключи от машины.
– Тогда парня отвези до дома, он говорит тут недалеко.
Трехкомнатная квартира кишела людьми: одни что-то смазывали кисточкой, после чего пытались рассмотреть результаты своих трудов
Чесноков решил подождать, так сказать, оглядеться, но даже в таком переполохе такая фигура как он не может долго оставаться незамеченной. Он не успел разглядеть неказистый, непонятный рисунок на обоях коридора, нанесенный, видимо, кровью, которая от времени стала черной, как к нему подошел капитан в форме.
– Полковник Чесноков, убойный отдел, – представился Чесноков. – Что здесь произошло?
– Поступил звонок, что из квартиры 33, мол, льется вода, затопят нижние этажи. Совместно с ребятами из ЖКХ вскрыли дверь, а там вон… Зрелище жуткое, все стены кровью исписаны. Думали, может сатанисты какие, а эксперты утверждают, что самоубийство. А вы вон с ними сами поговорите, они вам всё объяснят.
– Иван Алексеевич, можно вас?
– Минуту, мы заканчиваем. Можете заходить в зал.
В комнате был жуткий погром: стены заляпаны кровью, мебель повреждена и тоже в крови, разбитые бутылки, мусор непонятного содержания, ленты пленки от видеокассеты, растянутой по всей комнате. Но настоящий ад представляла ванная, потому как там находился обескровленный безумец, устроивший себе столь страшный уход из жизни. Чесноков ничего не мог разобрать из рисунков, и единственное слово, которое он разобрал на разбитом зеркале в ванной, было «Паскуда». Чесноков был холоден, казалось бы, зверские картины и невыносимая атмосфера комнат на него не произвели никаких впечатлений.
– Вы уверены, что это было самоубийство?
– Факты говорят об этом, но точно ли, будем знать позже, когда сделаем экспертизу.
– А вас что-то удивляет? – спросил пожилой эксперт Иван Алексеевич.
– Удивляет то, что погибает важный свидетель таким образом.
На что эксперт развел руками.
Я вскрыл себе вены
Так между делом.
Густая вода,
Она вся.
Я встретился с бесом
Вот в зеркале этом.
Убил я паскуду,
Там его место.
Прокисание.
Такого мрачного настроения Чесноков уже давно не испытывал. Установившаяся на улице погода тоже далеко не навевала приятного настроения. Взбухшее небо извергало на грешную землю массу, непохожую ни на снег, ни на дождь. Город заполнял туман, состоящий из выхлопных газов и пара. На Чеснокова погода обычно никак не влияла, он был к ней безразличен. Это было обычно, но не сейчас. Каждый взгляд брошенный в окно действовал ему на
В кабинете покойного полковника Васютина, собравшаяся на оперативный совет вся вверенная Чеснокову команда испытывала примерно тоже самое.
– Ну, заключение экспертов читать будем? – обратился Вяземский больше к Чеснокову, чем к окружающим, уставившись на листок перед собой.
– Прочитай для тех, кто не в курсе, – Чесноков закурил, чего он обычно никогда не делал на оперативках.
Зачитывать действительно смысла не было, потому как все действительно были в курсе.
– Хорошо. Короткие выдержки.
– Отпечатки на лезвии его, то есть на орудии. На стенах – его. Короче везде только его. Слюна на пленке от видеокассеты – его, что предполагает его невменяемость. Пленка видеокассеты пока не готова. Обнаружено несколько грамм марихуаны, больше ничего интересного.
В кабинете снова воцарилась тишина.
– Что там вчера в конторе покойного Борисова?
– Ничего, я просто арестовал документацию для последующей комплексной проверки, – сказал Вяземский.
– Хоть будет чем заняться коллективу, если других продвижений нет. У меня сегодня беседа с Крючковым, так сказать главным по наркотикам, и работа с компьютером. У кого-нибудь свежие идеи, мысли, предложения? Понятно, можете идти, жду результатов.
Чесноков раньше не замечал в себе такого состояния, налёт какой-то сентиментальности, задумчивости. Усталости не было, но и усердия никакого. Задумчивость расслабляла голову, вспоминалась семья, дети, выросшие без отца, предоставленные сами себе, потому что отец постоянно на работе.
Привыкший к смерти человек не всегда груб и черств, у него тоже есть сердце. Он впал в какую-то полудрему.
Среди связок в горле комом теснится крик,
Но настала пора, и тут уж кричи, не кричи
Лишь потом кто-то долго не сможет забыть
Как, шатаясь, бойцы о траву вытерли ноги
И как хлопало крыльями чёрное время ворон,
Как смеялось небо, а потом прикусило язык,
И дрожала рука у того, кто остался жив.
И внезапно в вечность вдруг превратился миг,
И горел погребальным костром закат,
И волнами смотрели звёзды из облаков
Как, раскинув руки, лежали ушедшие вновь
И как спали вповалку живые, не видя снов.
А жизнь только слово, есть лишь любовь, и есть смерть.
Эй, а кто будет петь, если все будут спать?
Смерть стоит того, чтобы жить
А любовь стоит того, чтобы ждать.
Второй раз Чесноков поймал себя на том, что он задумался. И в минуты этих раздумий он погрузился в странное состояние, и опять что-то ему привиделось так ярко и красочно, что он даже насторожился.
Он включил компьютер и начал отстукивать клавишами.
Давление какой-то атмосферы над собой Чесноков заметил не сразу, хотя рассеянность никогда не была присуща его натуре. Мозг его находился постоянно в работе. Мозг, способный считать, анализировать, мыслить, способный погрузиться в различные размышления, удерживать много информации, переваривать её и всё расставлять по своим местам. Сейчас же он, просматривая вскрытые дискеты, делал над собой усилие, чтобы что-то разобрать. Он заварил крепкий чай, поглощал его медленно, входя в рабочую колею, сам не понимая, что могло на него так повлиять, что он так долго раскачивался и долго курил.