Охотясь на злодея
Шрифт:
Господи, не могу уже дождаться, когда все это закончится.
А пока мне нужно получше все здесь изучить. Если я чему-то и научился у своих родителей, так это тому, что нужно всегда быть готовым.
Неважно, окажется это перемирие выгодным или нет. Чикагская Братва всегда будет для нас занозой в заднице, пока я жив, – как это было при отце и Паханах, что управляли до него.
Как бы я ни ненавидел весь этот фарс, не могу отрицать, что в действительности это мой единственный шанс подобраться к ним и изучить их
Пока управляющий объясняет устройство лагеря, я наблюдаю за сотрудниками через двери. Все одеты в черную боевую экипировку, а не в костюмы, как наши люди. У всех висят винтовки, но более современные.
Мне нужно выяснить, кто поставляет им оружие.
Тот лысый с татуировкой скорпиона на виске, похоже, их лидер, судя по тому, как остальные стоят за ним.
Хм-м.
Я склоняю голову набок, чтобы рассмотреть его повнимательнее. Светлая борода, рост выше среднего. Крупный. Руки в шрамах. Армия? Нет. Тюрьма?
Как мне узнать о нем больше информации, не вызывая подозрений? Может, попросить охранника пошпионить за ними?
Отец специально велел мне никуда не лезть и просто наслаждаться временем в лагере, но это абсолютно невозможно.
Но охранники уже получили четкие приказы от отца и не послушают моих указаний, если я решу проникнуть на половину лагеря, что принадлежит Чикаго.
Мне нужно придумать другой способ…
Мои ноги замирают, когда в поле зрения выкатывается черный шар, останавливаясь прямо на невидимой линии, разделяющей нашу сторону и сторону чикагской Братвы. Патрулирующие охранники застывают на полушаге, вскидывая винтовки, дула которых следят за безобидным на вид объектом, лениво покачивающимся на земле.
Бум!
Взрыв разрывает тишину, эхом отражаясь от деревянных стен, сотрясая воздух. Я двигаюсь быстро, опережая ход своих мыслей, и направляюсь к балкону. Моя рука скользит к знакомой тяжести на поясе. Пальцы задевают холодную сталь, но я останавливаюсь, не доставая оружие.
Распахнув балконную дверь, я сталкиваюсь со взрывом чужого смеха – грубого, беззаботного и неуместного в напряженной тишине, последовавшей за взрывом. Из-за массивного дуба выбегает парень примерно моего возраста, сжимая в руке небольшое устройство с проводами.
Его белая майка без рукавов, перепачканная грязью и разорванная по краям, зияет рваной дырой на боку, а джинсы порваны на коленях. Темные волосы в беспорядке падают на лоб волнами, а кожа покрыта ссадинами – на локте, щеке, руках. Как будто он скатился с горы. Или дрался с медведем и почти его победил.
— Юлик!
Рявкает лысый лидер.
Вена дергается на его виске, кожа краснеет, когда он свирепо смотрит на парня, которого назвал уменьшительным именем.
Юлик.
Юлиан Димитриев.
Я слышал о печально известном сыне Ярослава Димитриева. Не ожидал, что он будет выглядеть как
— Крутая штуковина, да? — его смех сквозь разбитую губу прорезает воздух и звучит совершенно невозмутимо, несмотря на винтовки, все еще направленные в его сторону. — Я ее придумал. А Сай немного мне помог.
— Много.
Другой парень прислоняется к дереву, лениво жуя зубочистку.
Я прищуриваюсь.
Я не слышал о том, что в лагерь приедет Сай, он же Сайрус. Его не было ни в одном списке.
А значит он – переменная, которая мне…
Не нравится.
Голос парня с татуировкой скорпиона становится жестче, источая раздражение.
— Мы были в секунде от того, чтобы перестрелять друг друга. Ты понимаешь, насколько это было безрассудно?
Мои мысли совпадают с его слово в слово. В месте, где все напряжены до предела из-за хрупкого перемирия, его выходка была не просто безрассудством – это искра в комнате, полной пороха. Достаточно было одного движения пальца, и мы бы уже складывали трупы.
— Да брось ты.
Юлиан пожимает плечами, его голос звучит легко, почти насмешливо.
— Все здесь не настолько тупые, чтобы первыми нажать на курок и подорвать мир, — его ухмылка становится шире, когда он кричит: — Сай! Выглядит чертовски горячо!
Черная дыра – вот что выглядит чертовски горячо в отношении этого лунатика.
Пожалуй, стоит позвонить отцу и сказать, что никакого мира не будет, и нам пора сворачиваться.
— Не обращайте внимания на Юлиана, — управляющий, стоящий в дверях, пытается сгладить ситуацию извиняющимся тоном. — Он… — он колеблется, его лицо краснеет, прежде чем он продолжает: — Неважно. Ему почему-то нравится бросать вызов логике и гравитации.
— Почему-то, — эхом отзываюсь я, не думая о том, почему именно.
— Тебе стоит пойти переодеться, прежде чем мы встретимся с нью-йоркскими детишками, — говорит Сай Юлиану.
Тот оглядывает себя – грязь, кровь, пятна черного пороха на пальцах – и ухмыляется.
— Я выгляжу вполне себе презентабельно.
Звук, который я издаю, не совсем даже можно назвать смехом. Скорее фырканьем с оттенком отвращения. Оно разносится по воздуху настолько громко, что и Сайрус, и охранники поднимают свои головы.
Голова Юлиана поднимается последней.
Он смотрит на меня снизу вверх, а я смотрю на него с балкона, выпрямившись, потому что меня учили всегда с самого начала показывать себя самым сильным.
Самым доминирующим.
Губы Юлиана изгибаются в кривой ухмылке, как будто он заинтригован. Возможно, вся эта ситуация его даже забавляет.
И чем же, интересно?
Он не отводит взгляд, и я смотрю прямо в его жуткие глаза. Один светло-голубой, а другой темно-карий, как капля океана посреди леса. Примесь грязи на льду.