Охотник

Кликин Михаил Геннадьевич

Она уже представляла, как настигнет врага, как придавит его лапой и начнет выжирать теплое мягкое брюхо, чувствуя, как бьется и дергается агонизирующая жертва, ощущая, как мучительная жажда мести наконец-то унимается, уступает место обычной жажде и обычному голоду…

61

О своем появлении Иван предупредил товарищей голосом кукушки. Ему ответил снегирь – чуть правей, чем ожидал охотник. Он повернул на посвист и вскоре был на месте, где его встретили друзья. На их расспросы Иван отвечать не стал, махнул рукой:

– Идем!

Он

провел отряд в ста метрах от северной границы лагеря, теперь точно зная, где расставлены посты и как движется патруль – всё это он видел на картах и планах, набросанных рукой неведомого Мичмана. Иван очень спешил, надеясь настичь возвращающихся к морю чужаков в пути. Он понимал, что если заложники попадут на борт корабля, то вызволить их будет намного трудней.

Охотники почти бежали, стараясь не отстать от предводителя. Он ничего им не объяснил, не рассказал – просто не успел, да и не посчитал нужным. Только на коротком привале, когда лагерь чужаков остался далеко позади, Иван вкратце рассказал о том, что он видел в палатке, выложил из палочек линии, повторяющие рисунок на карте.

– Я знаю это место, – сказал Илко Тайбарей. – Четыре года тому назад мы на том берегу начали выпариватель строить, но столкнулись с мутами. Поэтому Борис нашел место западней, где мутов почти нет. Теперь соль оттуда возим…

Иван разделся, попытался влезть в украденную из палатки форму, но она оказалась слишком мала. Пришлось убрать её в мешок и надеть привычные штаны из ровдуги. А вот ботинки пришлись впору, на вязаный шерстяной носок сели как влитые.

– Спать сегодня не будем, – предупредил Иван товарищей. – Пойдем всю ночь, попробуем перехватить моряков в пути. Если кто-то из вас чувствует, что устал, боится, что не сдюжит, – пусть уходит сейчас. Потом будет трудней. Ждать я никого не собираюсь.

– Справимся, – сказал Кондрат Котов. – Чай, не в первый раз.

Остальные кивнули. Но том короткий разговор и кончился.

61

Связист Галунин жарил на углях почтового голубя.

Птица была маленькая, делиться ей было жалко, поэтому Галунин прятался в лесочке, в пятидесяти метрах от палатки, гордо именуемой «командным пунктом». Поворачивая обуглившийся прутик вертела, он всё прислушивался, не идет ли кто к нему. И чем аппетитней выглядел голубь, тем сильней Галунин боялся, что угощение у него отберут.

Но в этот раз ему повезло: никто к нему не пришел, никто не обидел. Все были заняты – готовились сняться с места. Мичман еще не объявлял, куда они двинутся дальше, поэтому среди бойцов поползли слухи о возращении на базу. Но Галунин, как лицо приближенное, знал, что Теребко планирует перебраться к деревне дикарей, чтобы учинить там террор.

Что такое «террор» Галунин представлял плохо. Но услышанное однажды рокочущее слово так понравилось ему, что он добавил его в свой лексикон. Вот уже без малого три года Голубятня следовал установленному самим же правилу: «новый день – новое слово». Он искренне верил, что выбьется в люди, когда научится говорить так же хорошо, как Чистые. Поэтому старался запоминать всё, сказанное ими в тех или иных обстоятельствах: «рекогносцировка», «пиллерс»,

«директива». Поэтому листал старые книжки и выбирал из них особенно звучные слова, читая их по слогам, заучивая наизусть: «телеметрия», «гангрена», «медикаментозный».

Обсосав последнюю тонкую косточку, Голубятня швырнул её в крапиву и самым тщательным образом похоронил прогоревший в ямке костерок.

Из леска он выбрался как раз в тот момент, когда мичман, сдержанно матерясь, строил бойцов на вытоптанной лужайке около обтесанного, истыканного ножами дерева. Решив, что и ему надо встать в строй, Голубятня нырнул в палатку, чтобы надеть сохнущий в углу камуфляж.

Но формы на месте не оказалось. Как и ботинок.

Заподозрив, что его опять разыгрывают, Галунин обошел всю палатку, всё обыскал, даже под радиостанцию заглянул. На улице уже вовсю голосил Теребко, объясняя бойцам новую задачу – сюда доносились лишь обрывки его фраз: «не насиловать, не принуждать», «способные дать отпор», «угрожать полным уничтожением».

– Эй, Голубятня! – в палатку заглянул Витёк Щербатый. – Ты где там? Чего в одном исподнем? Мичман ругается, что тебя на построении нет. Послал меня, чтобы передать: давай раскочегаривай связь. А после сеанса будь готов сворачиваться. Уходим скоро.

– Знаю я, – отмахнулся Галунин. – Слушай, Витёк, а это не ты дурака валяешь?

– Чего?

– Форма у меня пропала. Имбецильные шуточки у вас!

– Не, я ни при чем.

– Точно?

– Ну! Может, Нестор прикалывался? Он про тебя рассказывает всякое. Мол, ты голубям бошки сворачиваешь и жрёшь.

– Врет! – возмутился Галунин. – Они сами дохнут! Погоди-ка… – Он вдруг вспомнил странную встречу, случившуюся как раз перед тем, как он отправился жарить подыхающую птицу. – А это не Одноглазый ли пошутил? Я на него чуть не налетел, он спешил куда-то… Тащил что-то – точно! Ботинки под мышкой!

– Айрат? – удивился Витёк. – Ты чего-то путаешь, Голубятня. Не мог он.

– Да точно он! Я его окликнул, а он отвернулся, будто не услышал, и побежал! Он это! Он! Одноглазый! Скажи ему, пусть вернет одежду!

– Да помер Одноглазый, – сказал Витёк.

– Как помер? – удивился Галунин. – Когда? Я же совсем недавно с ним… Вот как с тобой…

– Показалось тебе, Голубятня. Это кто-то другой был, не Айрат. Одноглазый сегодня в пропасть свалился, разбился насмерть. Не возвращался он в лагерь. Мичман сказал, заберем тело и похороним, когда к дикарям в деревню пойдем.

– Как… – Галунин хлопал ресницами. – Точно же он… Плащ… И винтовка…

Он вдруг что-то понял – на его лице отразился испуг. Оттолкнув Витька, радист, как был – босой и в нижнем белье, кинулся вон из палатки.

– Дикари! – завопил он. – Дикари здесь!

Строй бойцов распался. Мичман Теребко, выпучив глаза, кинулся Голубятне наперерез, схватил его за горло.

– Ты чего несешь, Галунин?

– Дикарь был на КП, – прохрипел связист. – Я видел его. Он мою одежду украл. Карты трогал. Я заметил…

– Точно? – Мичман разжал пальцы.

– У него плащ был, как у Айрата. И винтовка его.

– Ах ты… – Теребко завернул такое ругательство, что два новых слова пополнили лексикон Галунина. – Давно это было?