Охотник
Шрифт:
Рой знал, что еще далеко не избежал опасности. Спал он долго, и патрули могли быть у него за плечами, достаточно близко, чтобы обнаружить его следы до того, как их запорошит легким снежком.
На первый хребет он поднимался очень осторожно, озабоченный тем, чтобы определиться на местности после ночного марша вслепую. Свои наблюдения он делал под прикрытием березовой поросли, и сердце его радовала снеговая дымка, свеже-белая пелена на холмах и скатах, низкое тяжелое небо, неясный и мглистый горизонт.
— Ну, где же вы, охотнички? — в восторге воскликнул он.
Ему хотелось кричать им: ау, где вы? Куда девался весь ваш
Теперь он точно знал, что ему делать. Он повернул прямо на восток, идя параллельно курсу, который держал до сих пор. Он знал, что патрули обыщут весь тот район, где потеряют его след, но разве придет в голову этим людям возвращаться обратно, чтобы ловить его у себя за спиной? Он это знал и на это рассчитывал и продолжал запутывать след, идя прямо на восток, без всякого намека на южное направление. Он шел так все утро, его возрожденная энергия пренебрегала усталостью ног, лыжи были словно крылья на окоченевших холодных ступнях. Он шел с предельной быстротой до тех пор, пока не почувствовал, что его надежно защищает снег — все усиливающийся снегопад, который заносил его след, как только сходила с него лыжа. Теперь можно было поворачивать на юг, и вскоре после полудня он слегка изменил направление. Он все больше отклонялся на юг, изыскивая самые выгодные скосы по приглянувшимся ему холмам.
Теперь он действительно торопился, потому что знал, куда идет, и хотел использовать все шансы. Он по возможности спрямлял дорогу, двигаясь и по открытой местности, что позволяла плохая видимость. Он знал, что оторвался от преследователей, и спокойно пошел напрямик по замерзшему ручью, рассчитывая попасть на озеро и дальше на кратчайшую дорогу к далеким хребтам Муск-о-ги. Путь по ручью был крутой, но это было лишь добавочной проверкой его умения ходить на лыжах, одним из тех мелких испытаний, которые только подбадривали его. Тяжесть тюка пригибала его к земле, но он не упал и не сбавил хода.
Ручей уже расширялся перед впадением в озеро, и он видел по характеру его устья, что весной это полноводный, бурный поток. Хотя это и должно было предостеречь его, он все-таки продолжал идти прямо по ручью в озеро. Слишком поздно заметил он полынью на отмели, куда впадала под углом другая замерзшая речка. В то же мгновение он почувствовал, что лед под ним подается. Когда лед треснул, он еще пытался свернуть, но понял, что все напрасно: лед раскололся и поглотил его. С перехваченным вскриком он с размаха ударился о закраину и почувствовал, как холодом сжало ему голову.
Опускаясь на дно, он понял, что не выплывет, если не сможет освободиться от тюка. Изо всех сил стараясь достать нож, он барахтался, чувствуя, как ледяная вода охватывает все его тело, плотно окутывая его цепенящим холодом. Достать нож не удавалось, не было времени. Он выпустил из рук ружье, и это было сейчас его единственным сознательным поступком, хотя он и знал, какой это смертельный грех. Хохот товарищей звероловов звучал в его ушах, когда он наконец пробил головой ледяную пленку и шумно выдохнул воздух из легких.
Он держался
Восьми таких минут было достаточно, чтобы убить человека, и Рой знал, что бежать далеко некогда. Он сразу приглядел среди деревьев наилучшее топливо, старый дуплистый пень, сухой и трухлявый. Он прихватил на растопку сухой пихтовый сук, онемевшими руками подтащил его к пню, расколол и расщепил пень и зажег пихтовый сук восковой спичкой из своей водонепроницаемой спичечницы. Пихта мигом занялась, смола вспыхнула, брызнула во все стороны, и пень сразу охватило пламенем. Рой стоял вплотную к огню, срывая с себя платье, и чувствовал, как пламя лижет его лицо. Когда обгорел сук, пламя опало, но теперь стал жарко разгораться пень, и Рой стоял, протянув к нему руки. Одна рука оттаяла, он еще подколол горящий пень, и, когда огонь вспыхнул сильнее, он увидел, что на руках у него горят волосы. Тепла он почти не ощущал, но услышал запах горелого мяса и тогда взглянул на ноги, которые были почти в самом огне. Жир выступил на коже и стекал по икрам, пузырясь и шипя, как сало на вертеле. Он поспешно отступил и повернулся к огню спиной.
Он знал, что искалечил себе ноги. Было непростительной глупостью стоять так близко к огню, но возвращенное тепло стоило этого. Он нагнулся и покатал платье по снегу, чтобы выжать из него хоть немного влаги, а потом, выпрямившись и стоя нагой на снегу, захохотал:
— Вот поглядел бы на меня сейчас инспектор! — И добавил, следя за тем, как подымается от огня струйка дыма: — Ох, этот инспектор!
Инспектор и его патрульные, по всей вероятности, заметят этот дым, и Рой знал, что опять потеряно его главное преимущество. Он не мог торопиться, потому что ему надо было время, чтобы оттаяло тело и платье. Он рассчитал, что на это уйдет оставшийся час дневного света и вся ночь, но что выходить надо очень рано.
Пока еще было светло, он нагишом сделал несколько коротких вылазок, чтобы набрать топлива и подтащить тюк. Вода не прошла внутрь мешка, и там нашлись сухие носки, сух был и спальный мешок. Он залез в него, устроился возле самого огня и спал урывками, то и дело подбрасывая дров в огонь.
Еще до света он собрался и вышел. Теперь по мягкому снегу он шел упорно, но медленно. Трудный путь, хмурый, медленный и тяжкий. Снегопад прекратился, и патрулям теперь легко было выследить его от места его ночевки, но он упрямо и угрюмо брел к ближайшей хижине Муск-о-ги. Если, несмотря на ободранные, покрытые волдырями ноги, залубеневшее тело, все возрастающий голод и изнурение, он все-таки сможет идти — тогда он, по крайней мере, выживет. Теперь его мало трогало, изловят его патрули или нет. Ему нужны были тепло и кров. Ему нужно было человечье убежище от свирепого неистовства природы.