Ограбить Императора
Шрифт:
– Матушка, давай я тебе помогу.
– Ничего, справлюсь как-нибудь сама.
Из рубки показался полнеющий немолодой мужчина в распахнутом бушлате.
– Парамоныч, ты готов? – спросил Аркадий. – Принимай гостей!
– А что я? – пробасил старикан простуженным голосом. – Я всегда за здрасте!
– Головой мне за них отвечаешь! Ты меня понял? – строго произнес Аркадий, не оценив жизнерадостной интонации капитана.
– Как не понять? Голова-то у всех одна, чай, не казенная.
Августа Богдановна, поддерживаемая
– Не знаю, когда нам удастся в следующий раз встретиться, но на всякий случай прощай! – Широко распахнув объятия, он прижал к себе Евгения Карловича.
– Спасибо тебе. Не знаю, как бы для нас сложилось… – Фаберже не договорил, лишь обреченно махнул рукой, все было ясно и без того. – Как воры какие-то бежим, а ведь ничего не украли. Наоборот, нас обчистили, как липку.
– Отдать швартовы! – выкрикнул из рубки капитан.
– Есть отдать швартовы!
Аркадий отцепил канат от тумбы и бросил его на палубу. Катер громко затарахтел, тревожа ночь. Под кормой заклубилась и поднялась волна, оттолкнув судно от каменного берега. Некоторое время Аркадий смотрел на удаляющийся катерок, который все более забирала чернота. Вскоре, проглоченный сумраком, катерок растворился, оставив после себя вибрирующий звук, а когда и он рассеялся в толще расстояния, Аркадий швырнул недокуренную папиросу под ноги и заторопился к оставленной машине.
Ближе к полудню подъехали к Карамышеву, где при германских частях было создано русское комендантское управление под командованием ротмистра Каширского. В комендатуре встретили тепло.
– Хотите записаться в Особый псковский Добровольческий корпус, господа? – спросил ротмистр.
Николай посмотрел на Большакова, вдруг неожиданно отвернувшегося:
– Пожалуй, я один…
– Это как вам будет угодно, – легко согласился Каширский. – Никого не принуждаем. На то он и Добровольческий корпус. Вы у нас сегодня сорок седьмым будете. Как, простите, вас зовут?
– А что, вы даже документы не посмотрите? – хмыкнул Николай.
– Какой же вам резон лукавить? – искренне удивился ротмистр. – Ведь на смерть же идете…
– Тоже верно. Тогда пишите, – ротмистр охотно макнул перо в чернильницу, – поручик Первого уланского Санкт-Петербургского генерал-фельдмаршала князя Меншикова полка Николай Петрович Абросимов. Полк расформирован в мае месяце этого года.
– Уж не сынок ли вы Петра Павловича Абросимова будете? – удивленно посмотрел ротмистр на Николая.
– Точно так.
– Вот оно как… А я ведь десять лет назад под началом вашего батюшки в полку служил. Он потом ушел, а я остался.
– А что с полком-то стало?
Ротмистр вздохнул:
– Последние годы мы под Киевом стояли, а как новая власть пришла,
– Что за народ прибывает?
– Состав в основном офицерский.
– Что ж, буду рад умереть под его началом. Позвольте вопрос задать, а что же вы при немцах-то? Непатриотично получается…
– Да не при немцах, – хмыкнул ротмистр. – Они сейчас уходят, а землю должны большевикам передать, вот мы ее и будем защищать.
– Тогда понятно. Позвольте проститься с сестрой.
– Ну, конечно!
Вышли на крыльцо.
– Василий… Два чемодана я забираю, ты уж не обессудь. Если я России не помогу, тогда кто же ей, бедной, поможет? На благое дело пойдут побрякушки.
– Бери, – просто произнес Большаков, указав на чемоданы. – А нам с Элеонорой и этого хватит.
– Да не Элеонора она, а Фекла! А так… Спасибо за сестру. Береги ее.
Подняв два чемодана, Николай вернулся в дом. Большаков постоял немного на крыльце, затем подхватил оставшийся чемодан и поспешно зашагал к грузовику.
– Тебе не страшно… Фекла? – спросил он у сидевшей в кабине женщины.
– С тобой мне ничего не страшно, – произнесла барышня, прижавшись к его плечу.
Машина тронулась, оставляя на востоке Россию.
Эпилог
В феврале 1920 года по договору Эстонии с большевиками Северо-Западная армия была расформирована, превратившись в массу беженцев.
Теперь Россия для Белой гвардии была закрыта, и только немногие могли понимать, что это навсегда. Одним из таких был Николай Абросимов. Запершись в гостиничном номере, он застрелился, оставив на столе коротенькую записку: «Господа, простите. Не могу иначе».
Василий с Феклой некоторое время проживали в Латвии, откуда перебрались в Париж. Большая часть ценностей была распродана за бесценок в послевоенный экономический кризис, а на оставшиеся средства они приобрели небольшой домик под Версалем, где тихо прожили всю жизнь, воспитывая двух сыновей и дочь.
Семья Фаберже, оказавшись в эмиграции, осталась практически без средств к существованию. Карл Густавович доживал последние дни в Лозанне почти в нищете. Последний год он очень болел, хандрил и не желал разговаривать даже с женой и сыновьями. За три месяца до своей кончины Карл Густавович выехал в Берн, чтобы хлопотать о компенсации за утраченные драгоценности. Из поездки он вернулся еще более удрученным и на расспросы сыновей отвечал единственное:
– Нет, это не жизнь.
Получить компенсацию от швейцарской дипломатической миссии семейству Фаберже не удалось. Одной из главных причин являлось то, что они не были швейцарскими гражданами.