Огонь (сборник)

Барбюс Анри

– Хоть бы эта старая стерва согласилась!
– с тревогой шепчет мне на ухо Ламюз.
– Здесь отлично, а везде уже занято.

– Стола нет, - наконец говорит женщина.

– О столе не беспокойтесь!
– восклицает Барк.
– Да вот в углу стоит старая дверь. Она будет нам столом.

– Нет, вы мне тут все разбросаете и перевернете вверх дном! недоверчиво отвечает картонная женщина, явно жалея, что сразу же не прогнала нас.

– Право, не беспокойтесь! Да сейчас увидите сами!

Эй, Ламюз, подсоби мне, дружище.

Мы кладем старую дверь на две бочки. Карга недовольно смотрит.

– Немножко почистить ее, и все будет отлично, - говорю я.

– Да, мамаша, хорошенько провести метлой: это будет лучше всякой скатерти!

Она не знает, что ответить, и смотрит на нас с ненавистью.

– У меня только два табурета, а вас-то сколько?

– Около дюжины.

– Дюжина! Господи Иисусе!

– Ничего! Устроимся! Вот здесь есть доска; вот и скамья готова. Верно, Ламюз?

– Ну, ясное дело!
– отвечает Ламюз.

– Эта доска мне нужна, - заявляет женщина.
– У меня до вас стояли солдаты, они уже пробовали ее взять.

– Да мы ведь не жулики, - сдержанно замечает Ламюз, чтоб не рассердить женщину, от которой зависит все наше благополучие.

– Я о вас не говорю, но, знаете, солдаты портят все. Беда с этой войной!

– Значит, сколько это выйдет, за стол напрокат и за то, чтоб что-нибудь разогреть на плите?

– Двадцать су в день, - нехотя бурчит хозяйка, словно мы у нее вымогаем эту сумму.

– Дороговато!
– говорит Ламюз.

– Так платили другие, что стояли до вас. И какие были славные люди: давали нам свои харчи! Я знаю, что для солдат это нетрудно. Если, по-вашему, это дорого, я сейчас же найду других охотников на эту комнату, на этот стол и печь. Их будет меньше двенадцати. Ко мне все время ходят и заплатят подороже, если мы захотим. Подумайте, двенадцать человек!

– Я сказал: "Дороговато!" - но в конце концов ладно!
– спешит прибавить Ламюз.
– Как, ребята?

Он задал этот вопрос только для проформы. Мы соглашаемся.

– Выпить бы!
– говорит Ламюз.
– Продаете винцо?

– Нет, - отвечает баба.

И голосом, дрожащим от гнева, прибавляет:

– Вы понимаете, военные власти заставляют нас продавать вино не дороже пятнадцати су! Пятнадцать су! Веда с этой проклятой войной! На ней теряешь деньги! Подумайте: пятнадцать су! Вот я и не продаю вина. У меня, конечно, есть вино, но только для себя. Конечно, иногда, чтоб услужить, я уступаю его знакомым, людям толковым, но, вы сами понимаете, не по пятнадцати су!

Ламюз принадлежит к людям толковым. Он хватается за флягу, которая всегда висит у него на поясе.

– Дайте мне литр! Сколько будет стоить?

– Двадцать два су - я продаю по своей цене.

И, знаете, это только, чтоб вам услужить: вы ведь военные.

Барк теряет терпение и что-то ворчит про себя. Баба бросает на него злобный взгляд и делает вид, что хочет вернуть флягу Ламюзу.

Но Ламюз окрылен надеждой наконец выпить; он багровеет, как будто вино уже разлилось по его жилам; он спешит прибавить:

– Не беспокойтесь, мамаша, это останется между нами, мы вас не выдадим!

Она стоит неподвижно и возмущается установленными ценами. И вот, охваченный страстным желанием выпить, Ламюз окончательно сдается и унижается до того, что говорит:

– Ничего не поделаешь, мадам. Известно, народ военный! Что они смыслят!

Хозяйка ведет нас в погреб. Он уставлен тремя бочками внушительных размеров.

– Это и есть ваш запасец?

– Шельма старуха, - ворчит Барк.

Ведьма оборачивается и злобно восклицает:

– А вы бы небось хотели; чтоб мы разорились на этой проклятой войне! И так теряем деньги то на одном, то на другом!

– На чем?
– настаивает Барк.

– Сразу видно, что вам не приходится рисковать своими деньгами!

– Конечно, мы ведь рискуем только своей шкурой!

Мы вмешиваемся в разговор, опасаясь, как бы он не принял дурной оборот.

Вдруг кто-то дергает дверь погреба, и раздается мужской голос:

– Эй, Пальмира!

Хозяйка уходит, ковыляя, предусмотрительно оставив дверь открытой.

– Здорово! Тут славное винцо!
– говорит Ламюз.

– Вот гады!
– бормочет Барк; он никак не может успокоиться после подобного приема.

– Стыд и срам!
– говорит Мартро.

– Можно подумать, что ты это видишь в первый раз!

– А ты тоже хорош, кисляй!
– возмущается Барк.
– Старуха нас обворовывает, а ты ей сладким голосом говоришь: "Ничего не поделаешь, народ военный!" Совести у тебя нет!

– А что еще сказать? Значит, лучше затянуть пояс потуже? Не было бы ни жратвы, ни выпивки! Если б она потребовала с нас за вино по сорок су, все равно пришлось бы платить. Правда? Так вот, мы еще должны почитать себя счастливыми. Признаюсь, я уж боялся, что она не согласится.

– Известно, везде и всегда одна и та же история, а все-таки...

– Да, нечего сказать, мирные жители ловко обделывают свои делишки! Конечно, кое-кто из них разбогатеет. Не всем же рисковать своей шкурой!

– Эх, славный народ в восточных областях!

– Да и северяне тоже хороши!

– ...Они встречают нас с распростертыми объятиями!..

– Скорее, с протянутой рукой...

– Говорят тебе, - повторяет Мартро, - что это стыд и срамота.

– Заткнись! Вот опять эта стерва!