Огневой дом

Логинов Дмитрий

– Подметить-то народ подметил, – так начал Тихон. – Да только правильно ли истолковал? Да, бывает (однако далеко не всегда, заметь): матюкнешься – нечисть от тебя и отскочит. Только… не потому, что она «боится». А просто: ты бесу дань заплатил – ну, он мешочек с этой данью взял да и пошел с ним прочь от тебя. Свое получил – чего же ему еще дальше-то около тебя топтаться? Лукавому теперь треба полученное в свою кладовочку отнести, да в книгу черную приходную записать, чтобы, не дай чёрт, не забылось. Опять же, от тебя отлучиться на время теперь не страшно: ведь ты себя признал его данником – куда ты от него теперь денешься? Так, знаешь, и рэкетир,

получив с коммерсанта (с «терпилы»-то, как воры говорят), оставляет его… до следующего «наезда».

– Ну, прямо уж и дань бесам? – усомнился я. – Ведь все-таки же слово всего лишь!

– Самая дань и есть. Материться – чёрту молиться. Слово-то не «всего лишь»… Сказано: в начале было Слово. И Слово было у Бога, И Слово было – Бог. И вот еще сказано о Слове: имже вся быша… Так что сквернословие – это как перевернутый крест сатанистов. Всякие матюки – дань диаволу. И очень даже угодная ему дань.

– Понятно… А как же все-таки насчет: «пар»-то выпустить? Чтобы раздражение в душе не копилось. Не откладывалось камнем за пазухой. Чтобы: отстрелялся – и все. Никакого тебе плохого настроения, ни опасности, что сорвешь на ком-нибудь… Может быть, для народа все-таки ругнуться – не грех?

– Для народа может быть и не грех. Если у кого нет возможности выиграть по большому счету, то, Бог с ним, пусть попробует хотя бы свести партию с лукавым в ничью. Мало на такое надежды, но… Может, в случае непонимающего это и вправду лучше, нежели носить камень за пазухой.

– А для понимающего, выходит, есть другой способ?

– Есть. Чего мы будем пытаться в ничью свести, если, в принципе, всякому бесу можно сделать шах и мат. Ведь бес хитер, да не мудр.

– И как это?

– А вот так. Не надо доброе предупреждение, подаваемое тебе Богом через предметы, перегонять в лишний пар.

– Какое доброе предупреждение?

– Да вот, хотя бы, этот мешок с картошкой тебя предупредил, попавшись тебе под ноги, что для тебя возросла возможность неприятностей. И, если не примешь меры, плохо тебе придется. Тебе бы ему спасибо сказать, мешочку. Да и божка малого поблагодарить, сенника, который нам сейчас свою территорию гостеприимно предоставляет и так устраивает, чтобы хорошо происходила наша беседа, спокойно и обстоятельно. (Он, сенник, темноту сейчас доброй делает, а ведь мог бы…) А более всего поблагодарить, конечно, и не мешок, и не сенника. А Того, благодаря Которому и сенник, и мешок, и мы с тобою… да и, вообще, вся – быша.

– Да? Ну так и о чем же это я пыльным мешком был… предупрежден? – не без иронии спросил я.

– О том. Коль скоро ты об этот мешок споткнулся – не было, значит, покоя в твоей душе. Прешь, как танк. К сеннику вошел – с сенником не поздоровался. Как будто не божок, а пустое место. (Ему ведь много не надо, сеннику. Мысленно кивни, поклонись порогу – он и доволен. Да и тебе полезно. Так легче не забыть: порожек переступаешь – из мира в мир попадаешь. А в каждом мире своя одежда нужна. В каком – фиговый листочек, в каком – скафандр. И лучше не забывать своевременно «переодеться по погоде»: здоровей будешь.) Так вот. Спешишь, покоя у тебя нет… а ведь мы сегодня с огнем беседовать собрались! А это… с чем бы сравнить?… ну, словно ты восходишь горной тропинкой. Какие открываются дали! Но – чуть оступился, споткнулся – и полетел вниз. А с этакой высоты падать… Ну вот, мешочек тебя об этом предупредил. А ты, вместо того, чтобы посмотреть, что с тобою не так, поправиться, да и спасибо за доброе

предупреждение сказать – приписываешь, в раздражении, предмету качества вовсе ему не свойственные!

– Да… Есть тут над чем подумать, – вынужден был согласиться я. – И однако, Тихон, ты сам-то что же – каждый раз, спотыкаясь, Бога благодаришь?

Произнеся последнюю фразу, я пожалел о ней. (Ну сколько мне придется еще повторять себе: не следуй советам современных психологов, не говори, как учат они, «спонтанно», то есть не подумав!) Ведь на моей памяти Арконов никогда – то есть вообще ни разу – не спотыкался! Не резал палец, не обжигался, не… И ведь никакие самые тяжелые походные условия не могли заставить его, исполняя дело, впасть в легкую рассеянность или же торопливость, вполне нормальные для обыкновенного человека! Я только теперь вполне осознал этот неприметный, а, между прочим, поразительный факт. Не менее чудесный, чем то, что Тихон никогда не болел…

Учитель, между тем, отвечал, ни сколько не оттеняя, что я сморозил нелепость:

– А как же? Как только спотыкаюсь или еще что – сразу же вполне серьезно подумаю: что же со мной не так? от чего это мной получено предостережение, чтобы не случилось чего похуже? И – поблагодарю Бога. Вот эти-то два действия твоего внутреннего человека и есть бесу настоящие шах и мат. Не сквернословящего, а благодарящего Бога на самом деле бесы боятся!

К этому времени мой взор уже вполне приспособился к сумраку сеней. В том. что прежде мне казалось кромешной тьмой, проступали явственно очертания предметов. Я видел невысокую дверь, как будто заглубленную в притолоку. И черный силуэт кольца, ввинченного в нее.

 

Ни скважины, ни засовов…

Арконов будто прочитал мои мысли. (За взглядом проследить было невозможно в сумраке.) Он сказал:

– Да. Попробуй.

Я встал и потянул за кольцо.

Но дверь не подалась. И даже не скрипнула.

Я приготовился рвануть посильнее.

– Нет. Уж если не открылась легко, то не откроется на этот раз вовсе, – произнес Тихон. И, помолчав, прибавил еще тихонечко и словно бы про-себя:

– ОН не хочет.

И я не стал расспрашивать его о том, кто (или что) не хочет. А вместо этого почему-то сказал (и получилось как-то потерянно и даже немного жалобно):

– Отвергает?

– Когда бы ОН отвергал, так ОН бы нам с тобою не дал и в сени зайти. Не отвергает, а просто говорит: рано – тебе еще поучиться надо – целее будешь.

– И чему же учиться?

– Покою. Не суетиться, не вожделеть, не переживать…

– …Да и сейчас вот не переживать! – улыбку Тихона я рассмотреть не мог, но почему-то она так отчетливо представилась мне, когда он это добавил. – Ведь кое-чему сегодня ты уже научился.

Тогда, покинув огневой дом и погуляв немного по вечереющему лесу, мы с Тихоном отправились ночевать в избу к его друзьям, у которых останавливались и в прошлый раз. Но только на том история не закончилась.

…Глубокой ночью я шел по хорошо знакомой тропинке к огневому дому. Не спросившись Арконова.

Луна светила необыкновенно ярко. Дорогу пересекали извилистые толстые корневища. (Странно, как я не заметил их днем.) Они бросали резкие тени.

Спеленатые мраком деревья, как будто слитые в какое-то одно бесформенное, безмерное существо, высились шевелящейся стеной.

Сова ухала. На необычный манер, какого мне раньше слышать не приводилось. Ее глухое и тяжелое «ух!» воспринималось как удар сердца.