Огненные зеркала
Шрифт:
Обжора покосился на Свету:
— Ты кого привёл, девочку? Карамельно-шоколадно-вафельную, из пастилы и цукатов? С бантиком из сахарной ваты? Нет? Жалко! Девочка, если ты несъедобная, иди сюда, не бойся. Я настоящих детей не ем. Смотри!
Обжора распечатал карточную колоду. Масти стряхивал в тарелки — отдельно пики, вини, черви, трефы — для пирожков начинка. Чистые листочки, будто сами собой, превращались в слоёное тесто.
— Вообще-то, карты нужно перебирать перед употреблением, как гречку, а то попадётся
— Вообще-то, — передразнила Света, — детям нельзя играть в карты!
— Да-да, — подхватил Кобольд, — и смотреть даже опасно на то, что из них получится.
— Что? — немедленно спросила Света.
— Хрустящие жареные бубны! — Обжора облизнулся.
— Их лучше сырыми есть, — не согласился Огненный Гном.
— Сырые бубны жестковаты. Прости, но они и пахнут селёдкой! А трефы, те вообще сырыми есть нельзя, можно перепутать с пиками и наколоться!
— Да, — подтвердил Огненный Гном, — солёные трефы неплохо запасать в зиму, мешать с квашеной капустой и мазать поверх домино.
Вдруг из карточной колоды выскочил крошечный человечек в шутовском колпаке с бубенчиками. Со всех ног, обутых в деревянные башмачки, бросился под стол.
— Ловите, это джокер! — закричал Обжора, и втиснулся под стол, но джокер ловко проскочил в щель. — Их тут уже больше, чем мышей, — ворча, Обжора с трудом вылезал из-под такого же низкого, как сам, столика на толстых ножках.
— Вы съедите этого человечка? — испугалась Света.
— Что ты! Пусть живёт. У джокеров жесткие колокольчики на колпаках, их надо долго варить. Но! — всё же, нет ничего вкуснее, чем заливной язык джокера. Косточки в нём есть, но легко вынимаются.
— Как, разве язык не без костей? — удивился Огненный Гном.
— Еще бы! Когда о ком-то говорят, что «у него язык без костей», то этим сравнивают с другим языком, костлявым.
Света рассматривала дом Обжоры. Вроде бы, самый настоящий, но весь сложен из кусочков сахара, украшенных тмином и корицей. Вот почему в доме так приятно пахло! Конечно, Обжора мог сделать стены из вафлей, или даже из молочного шоколада, а крышу выложить из мятных лепешек. Но тогда он, наверняка, не удержался бы и съел весь дом. Поэтому колонны в главном зале были выточены из большой глыбы каменной соли, местами сильно зализанной, а пол расцвечен плитками самого прочного и горького шоколада.
Только кресла Обжора не отказал себе в удовольствии превратить в рассыпчатое печенье, а витражи на окнах сложил из сладких леденцов.
Обжора очень удивился, когда его попросили наколдовать, да побольше, простой муки. Но Гном дружил с Обжорой, и без труда уговорил превратить соль в муку. Обжора постарался. Даже саму большую солонку превратил в сливочный пломбир, главным достоинством которого было то, что не таял в тепле…
Света немножко испугалась,
— Ну, началось в деревне лето… Что ты, девочка! — рассмеялся Обжора. — Я же не какой-нибудь злой и вредный волшебник.
Света удивилась:
— А несъедобное в еду превращать — разве не волшебство?
— Волшебство — когда из совсем НИЧЕГО получают какое-нибудь ЧЕГО, чаще всего ненужное. А когда из одной хорошей вещи делаешь другую хорошую вещь — это не волшебство, а обычная работа. Иногда даже скучновато бывает ото всех превращений. К вечеру — не поверишь! — от усталости спина болит.
— Я бы никогда не смогла научиться таким превращениям!
В ответ Обжора достал из пряничного стола лист самой настоящей бумаги и коробку обычных карандашей:
— Видишь, лист пустой, — Обжора поднял его над головой, чтобы видели все, кто присутствует (хотя присутствовали только Света, Илька и Огненный Гном). — Бери карандаши — рисуй, что хочешь.
Ну, тут Свету не надо было дважды просить. Скоро на бумаге с трудом находилось место для новых рисунков.
— Хватит, хватит! Видишь, во что превратился белый лист?
— Значит, я тоже умею волшебно превращать?
— Умеешь! Один раз в жизни каждый человек способен совершить волшебство. Карандаши и бумагу возьми, дарю!
— Они волшебные?
— А как же!.. — улыбнулся Обжора и захрустел карамелькой.
Наколдованную из песка муку Обжора высыпал в холщовый мешочек, пломбирную солонку оставил себе — нарезал ломтиками и, глотая слюнки, красиво уложил на большую тарелку из фруктового льда.
Тяжелый мешочек Света не захотела отдавать Ильке, и на обратной дороге чуть не уронила. Сжала его посильней — мука заскрипела.
— Странно! Та мука, из которой пекут пирожки, совсем не скрипучая.
Света не знала, как самой замесить тесто, она ведь только помогала маме. Делать нечего! Размешала муку с водой — получилась круглая лепёшка. Кобольд принёс из башни угля, сложил по всем правилам в печке, произнёс заклинание:
— Гном и молния! — и уголь вспыхнул.
Огонь разгорелся, девочка поставила внутрь лепешку из теста. Но она не испеклась, как положено хлебу, а расплылась молочной рекой, зашипев на горячих углях.
В соседнем зале раздались шаги. Дверь распахнулась. Вошел магистр.
— Эх, девочка, девочка… Думала, так лучше? На самом деле, лучше, если ты не станешь взрослой. Сейчас перестанешь чувствовать холод, и Гончарный Замок станет твоим домом. Назад вернуться не захочется никогда… Да будет так! — и резко взмахнул рукой.
Лютой стужей повеяло от черной перчатки. Захохотали летучие мыши. Треснули и посыпались из окон синие стёкла. А на оставшихся показались страшные личины из инея и льда.