Офицеры
Шрифт:
— Садитесь, — предложил преподаватель. — Придется кое о чем побеседовать.
Люба молча села напротив.
— Мы знаем вас исключительно с положительной стороны, Трофимова. Ваш муж — орденоносец, человек преданный и проверенный. И поэтому мы решили ограничиться разъяснительной беседой.
— Простите, мы — это кто?
— Мы — это партийная организация института.
— Я не являюсь членом партии.
— Вы — нет. А вот ваш муж является. И вам не следует пачкать ему «Личное
— Я ничего не понимаю, — Люба неуверенно улыбнулась. — Я думала, что вы задержали меня по поводу зачета.
— Не прикидывайтесь, все вы понимаете. На прошлой неделе я открыто ходил за вами, чтобы вы заметили и сделали вывод. Но вчера вы опять провели добрых полчаса с этой санитаркой Белкиной. О чем беседовали?
— О детях. Наши дети учатся в одном классе. Только и всего.
— Вы либо наивны, либо хитры. А хитрость, Трофимова, это разум зверя, как сказано у Максима Горького.
— Возможно. Однако мы обе — матери, и вполне естественно, что…
— Естественно беседовать с женой врага народа? Вы это хотели сказать?
— Я всегда говорю то, что хочу сказать. Кроме того, товарищ Сталин в своем выступлении, если вы помните, особо подчеркнул, что родные не отвечают за преступления отца и мужа.
— Совершенно верно, совершенно правильно, — бдительный преподаватель «Основ» весьма смутился. — И все же дурной пример…
— Все же?.. — Люба холодно улыбнулась. — А не кажется ли вам, что вы пытаетесь уточнить товарища Сталина?
Преподаватель рукавом вытер вдруг выступивший на лбу обильный пот. Люба встала.
— Я старше студенток института, если вы обратили внимание. Я успела повоевать на гражданской, в отличие, скажем прямо, от вас. Можете справиться в отделе кадров о количестве заслуженных мною благодарностей командования. Я получила зачет?
— Да, конечно, конечно.
Люба требовательно протянула руку. Преподаватель суетливо порылся в карманах, отыскивая зачетку. Наконец нашел, протянул через стол. Люба проверила, есть ли в ней запись о сданном зачете, и молча вышла из кабинета.
Школа. Пустые коридоры.
Прозвенел звонок, и из классов разом высыпали школьники. Шум, гвалт, беготня.
Из дверей класса чинно вышли Маша и Егор. У девушки в руках была книжка, и вела она себя очень серьезно, даже строго: так, как, по ее разумению, должна вести себя учительница. А Егор чуточку валял дурака.
— Егор, пожалуйста, сосредоточься, — сказала Маша. — В образе Платона Каратаева…
Какой-то парень едва не налетел на Машу, но, получив добрый тычок от Егора, сразу же чинно удалился.
— Перестань, пожалуйста, отвлекаться, — строго приказала Маша. — Евангелистские тенденции…
— Чего?
— Ну христианские,
— А я не верю в бога.
— Но ведь Лев Николаевич Толстой верил в него!
— Вот пусть он и отвечает…
Прозвенел звонок.
— Все! — с облегчением заявил Егор. — Экипажи, по машинам!
— Балда, — с чувством сказала Маша. — Вызовут к доске, смотри только на меня. Если я моргну левым глазом, значит, отвечаешь правильно.
— А что делать, если правым?
— Начни отвечать заново…
И тут поток школьников втянул их в класс.
Утро.
Вестибюль института заполнен студентами. Сдают в гардероб верхнюю одежду, облачаются в белые халаты. Шум, смех, приветственные возгласы. Молодежь того времени была чрезвычайно общительной, и эта общительность всячески поощрялась.
С улицы вошла Люба. К ней бросились студентки, здоровались, шутили, смеялись. И Люба здоровалась со знакомыми и почти незнакомыми, шутила, смеялась, неторопливо пробираясь к вешалке.
Плащ взяла незнакомая пожилая санитарка. И Люба перестала улыбаться:
— А где Анна Васильевна?
— Не знаю такую, — угрюмо сказала санитарка. — Я теперь тут, на польтах.
— Но она же еще в субботу…
— Сказано, не знаю. И все.
— Уволили Анну Васильевну, — тихо объяснила подруга в белом халате — одна из двух студенток, которые ждали Любу в коридоре во время памятного ей зачета. — Я рано сегодня пришла и встретила ее на улице.
— Перевели?
— Говорит, просто уволили. Ни с того ни с сего. Она на работу вышла, а ей сказали, что уволена. Расстроена была очень.
Громко прозвенел звонок. Студенты расходились по аудиториям.
Комната, по стенам которой столько раз метался солнечный зайчик. Сейчас она освещена лампочкой под абажуром, зайчиков нет, а Маша и ее мать Анна Васильевна молча упаковывают немногочисленные пожитки. Книги, посуду, вещи.
Звякнул звонок входной двери. Слышен голос соседки из коридора:
— К вам, Анна Васильевна!
Почти сразу же постучали в дверь. Лицо Анны Васильевны стало еще более замкнутым.
— Да, войдите.
Вошла Люба.
— Здравствуйте. Что случилось?
— Машенька, выйди на кухню, — помолчав, попросила Анна Васильевна.
Тихо пробормотав: «Здравствуйте, Любовь Андреевна», Маша тотчас же вышла.
— Вы… вы уезжаете? — удивленно спросила Люба, только сейчас обратив внимание на сборы.
— Маша не знает, что меня уволили, так что сначала об этом, — вздохнула Анна Васильевна. — Я понимаю, Любовь Андреевна, что вы хотели помочь, но… Впрочем, я сама во всем виновата. В моем положении нельзя привлекать внимания.