Офицерша

Крюков Федор Дмитриевич

Голос Макара слащаво хрипел и заикался, и глаза конфузливо глядели не в лицо сыну, а на расшитые подтяжки его шаровар.

— Пять лет мы жену твою и детей кормили… Мы ведь их, как яичко, блюли… Семен, он и то вон, как чуть чего, храпит: я на вас работаю! А ведь правильно: работа вся его была…

— Да ведь вы и паем моим пользовались!

— Паем? — Старик изумленно поднял брови. — А сколько ты с него возьмешь, с пая? Поди-ка повертись на пайке-то на одном, попробуй!.. Вся цена ему — три красных… ну, от силы — четыре…

Гаврил открыл сундук и долго перебирал

свои костюмы, сложенные в тщательном порядке. Старик с радостным нетерпением следил за его действиями и ждал, что вот-вот он достанет пачку бумажек — зеленых, какие видел Макар издали в его кошельке, и скажет: «Сколько же вам, батенька?»

Но Гаврил достал синюю офицерскую куртку тонкого суконца, расправив, махнул по ней щеткой и, надевая ее, сказал:

— Батенька, вы считаете, верно, что у меня денег — воз?

— Ну, воз не воз… Да я и не считаю… Это в своем кармане считать аккуратно, а в чужом… Наряды-то ты насправлял прямо генеральские…

— Наряды — это было мое желание… На свои заслуженные…

В этом мне никто не указчик…

Макар почувствовал незаслуженную обиду, густо покраснел, заморгал глазами.

— Я указывать не указываю… дело добровольное… А скажи ты мне, сынок: кто тебя справлял на службу?

— А это вобче возлагается на родителей, — с язвительным спокойствием отвечал офицер Юлюхин, одергивая куртку перед зеркалом. — Я до службы на вас работал… паем моим вы пользовались…

— Да сколько ты работал-то? — рассердился и повысил голос Макар. — Паем! А кормился чем? Да не один, а около тебя — куча… А женить тебя, до дела довести чего-нибудь стоило или нет? А-а! То-то!..

— Сколько работал?

— Ну да… сколько?..

— Ежели за года класть, на справу вполне заработал… Отдавал бы в работники… Ты не справил бы, общество справило бы…

Макар изумленно хлопнул руками по бедрам.

— Эх, Гаврил, Гаврил! Да ведь я тебя выкормил!.. Какой ты работник был, когда у тебя сопли-то по колено висели? Ты почему же эту статью в копейку не кладешь? Я тебя выучил: четыре зимы в училище ты бегал… Это как? Жени-ил… Кладки [4] одной на двести брали…

4

Кладка — приданое со стороны жениха невесте. (Прим. Автора.)

— Вы меня, батенька, ежели по совести говорить, хотя и выучили, я этого не испровергаю, но от ученой части отбили… Мне ковенский губернатор сам говорил: «Подхорунжий Юлюхин! Вот вам 75 на месяц чистыми деньгами, оставайтесь околодочным!..» А вы не благословили!..

— Не благословил! У тебя тут дети, жена, кто же их должен правдать?

— Надобности нет, я бы высылал…

— Много ты навысылал!.. Нет, Гаврил, это не модель!.. Семену сколько же гнуть хребет-то… Это уж и перед Богом грех тебе будет…

— Вы считаете, что ежели я тут быкам хвосты буду крутить, то это и самое лучшее?

— Ничего не считаю. Твоя жена, твои дети, — корми! Мы вот долгу зачерпнули из-за них, а ты дать обернуться не хошь… Лишь обернуться!.. У Михайлина дня продали

бы и деньги извернули бы… Не хошь… да… не по совести это… Семен с детьми в саманной кухне живет, а ты, небось, в горнице распространяешься… Это как?..

С этого дня прошла первая трещина в семейных отношениях. Макар как-то сразу примолк, перестал мечтать о скруглении дома, хвастаться на улице сыном-офицером, перестал особым франтовским манером выворачивать пятки на ходу. А Семен повеселел, словно то, что оправдались его мрачные ожидания, доставило ему особенное удовольствие.

В хозяйственных вопросах Семену принадлежала командующая позиция, и он распоряжался безапелляционно.

После разговора отца с Гаврилом ясно стало, что мечтать о прикупке пары быков для пахоты нечего, надо управляться тою скотиной, какая есть. В плуг назначили лысого мерина, киргиза и пару молодых быков. Семен потребовал также и Зальяна. Гаврил, считавшийся и по праву, и по обычаю хозяином своего строевого коня, запротестовал:

— Да ведь этак мы его ни к чему произведем! Я под суд угожу!.. Семен вбок поглядел на него и насмешливо, держа руки по швам, спросил:

— Прикажете, вашбродь, на конюшне держать?

— Да не в плуг же!

— Ну, уж нет, это извиняй, любезный брат! Это — не модель… Одной резки ему на полтинник каждый день. Соломка-то нынче пять рублей возок! А сена и на погляденье нет. А ведь в резку-то ты и мучицы подсыпаешь! А не угодно ли на подножный?

— Чтобы утянули?

— Ночуй с ним, карауль… вот и не унесут.

— Да я что же, ай работник, в сам-деле? С лошадьми ночевать?

— Да и я тебе не работник, а вот в саманке живу! — закричал вдруг Семен раздраженным голосом.

Филипповна испугалась, заохала, заплакала:

— Буде вам, ребята!..

— Да в каждый след все я да я! — кричал Семен, размахивая руками. — А детей-то у нас поровну!.. Нет, ваше благородие, господин офицер, вы уж ладеколоны-то ваши оставьте! Надевайте зипунчик да пахать… с офицершей!.. А сына — в погонцы!..

— Сына? Сына я учить желаю! — закричал в свою очередь Гаврил.

— Может, в емназию повезешь? — ядовито усмехаясь, вставила слово Марья.

— Не ваше дело! Захочу и в гимназию отдам!

— Ну, так и я своих девчонок в Марьянскую желаю… Как хошь! Филипповна охала, металась по избе, уговаривала, стонала:

— Господи! Грех-то какой… Господи Исусе, умири ты их сердце!..

Гаврил ушел в горницу, и ссора затихла, не перешла в драку, чего боялась мать.

Но пришлось офицеру подчиниться — ехать пахать и даже Зальяна запрячь в плуг. И когда в первый раз надел Гаврил чирики, намазанные дегтем, и серый зипун отцовский, старый, заплатанный, да поглядел на себя в зеркало, он чуть не заплакал… Вот она, жизнь, которая рисовалась такой милой, легкой, нарядной, — вонючая сбруя, лохмотья, пыль, грязь… вечные свары, брань, работа до гробовой доски и непрестанный страх, как бы чего не упустить, не опоздать, не издержать лишнего, мечта ухватить где-нибудь, потаясь от людей, грошовый пустяк… Ни умыться, ни одеться прилично, ни провести время в приятной, образованной беседе…