Офицерша

Крюков Федор Дмитриевич

— Муха, что ль, глаз-то укусила? — спросил, ухмыляясь, Иван Борщ у Варвары.

— Муха, — нехотя, сердито ответила она.

— Сходила бы, тут заговаривает женщина одна. Говорят, на пользу идет…

Маревом дрожал горячий воздух над огнем. Вкусно пахло вареным пшеном, есть хотелось.

— Мне одна надысь встречалась сиротка, — стуча молотком, медленно цедя слова, говорил Иван Борщ. — «Ты что, — говорит, — дядя никогда не придешь, меня не проведаешь?» — «Да я — черт тебя знал! У меня нос-то собачий, что ль? Ведь у тебя Самойло?» — «Надобности нет, — говорит, — абы я приняла… Ай

ты не казак…»

Гаврил лениво спросил:

— А ты, Иван Савельич, как видать, порядочный еще художник на эти участи?., по бабам?..

— А то раз меня Ермоличева Малашка нудила, — не смущаясь, продолжал хвастать Иван: — «Я, — говорит, — за тобой у реки целый день ходила, а ты мне ничего не сказал…» А я быков там искал…

— Вот черт! Борода уж зацвела, а насчет баб какой озорной! — сказал Семен и стал молиться на восход перед обедом.

Ели много, долго и торжественно. Ели кашу жидкую с сухарями и подсолнечным маслом, кашу крутую. Огурцы свежие и соленые, которые Варвара резала кружками, а казаки торжественно ждали и смотрели на ее работу ножом. Потом принялись за арбузы.

— Солдат Шильцын с унтером Теренковым спорил, — говорил Семен, стуча ломтем арбуза по опрокинутой чашке, чтобы вытрясти семечки. — «Ты за каких, — говорит, — стоишь? Медаль получил!» — «Я, — говорит, — присягал, мне деться некуда, — я за царя и стою, а ты в рывальционную ватагу перешел… Я сейчас иду к атаману: как это ты смеешь конфузить, что за пляску дают лик государя?..»

— За это следует, — сказал серьезно Гаврил.

— А как там народы живут, в Забранном краю, бедно? — спросил Иван Борщ.

— Не дай Бог! — качнул головой Гаврил. — Я сам самовидец: в холодную воду, например, возьмет горсть муки, всыплет и пьет… Копает канаву у какого-нибудь барона целый день за 15 копеек… И как хошь кормись… Да детей у него есть пять-шесть… Режь — кровь не потекет…

— Ха! — горестно крякнул Семен и встал, чтобы помолиться после обеда.

После обеда легли отдыхать, и Гаврил с трудов заснул так крепко, что едва добудилась его Варвара. Семен отрядил брата на просо: хлеб мягкий, и на нем учиться косить вольготнее, чем на перестоялой пшенице.

— Там ты можешь с прохладцей, — говорил Семен, снисходительно улыбаясь, — никто не подрежет, и хлебец уважительный. А тут чижало. Я со службы пришел да помахал косой в первый раз, а на другой день не встану: и бока, и руки, и все суставы как не мои…

Варвара осталась гресть и копнить пшеницу.

Косить просо показалось Гаврилу все-таки не легче, чем гресть пшеницу. Но он был один, пользовался тем, что его не видят, частенько останавливался, отдыхал и курил.

К вечеру стали наползать облачка. Замоложавело, засвежело, легче стало дышать. Стало тихо, глухо как-то. Вдали накрикивал кто-то песню, — смутно доносился голос, обрывался, терялся в пространстве, далекий и глухой. Где-то трещала косилка, — звук замирал, пропадал и снова вырастал. Плеснул мягкий крик перепела. Серенький, задумчивый колорит лег на степь. По дымчато-зеленому выступу меж боками балки шла к золотистому скирду новой пшеницы тонкая женская фигура, — четко вырезалась на самой линии горизонта, где задумчиво тянулись в ряд приземистые холмы.

Звенела

музыка в зеленом с красно-бурыми кистями просе. Бесчисленные турлучки тянули, перебивая друг друга, свою долгую, таинственно-мудрую, меланхолическую песню. Стрекотали еще в траве веселые, разбитные кузнечики, сверчки, бесшабашные музыканты…

И тихую задумчивость и грусть навевал облачный, тихий вечер. Думалось Гаврилу Юлюхину о загадочной жизни с трудовым круговоротом, страхами, заботами, потом и грязью, о молчащей степи и тайне скудных полей с желтыми жнивьями и редкими копнами… Вот к чему с такой нетерпеливой тоской всегда стремилось сердце с чужой стороны, — к этому тихому и бедному простору, к однообразной, убогой, как серая эта жизнь, песне сверчков…

Простор, а тесно живется тут… Коротки и скудны радости. Долга и щедра нужда, изнурителен труд…

XI

К Ивану Постному закончили молотьбу и вздохнули. Но не с облегчением, а с грустью. Пшеницы с двенадцати десятин не вышло и трехсот мер. Зерно было мелкое, щуплое, легкое. Рожь вышла не плоха, но ее мало было посеяно. Ячмень и просо тоже не порадовали.

Продать из такого урожая — явное дело — нечего. Дай Бог, чтобы хватило самим и скотине на год, а на одежду, на обувь, на расходы по дому — обходись чем хочешь. А тут еще подходил срок отдавать долг Букетову, — давал лишь до Покрова.

С Ивана Постного надо бы начинать пахать, но рабочей скотины было маловато. Было три быка — один старый, пара молодых, плохо выезженных, — старая кобыла Марфушка, лысый рыжий мерин да купленный в Алексеевской ярмарке буланый киргиз, норовистый и слепой на один глаз. Голов числом и не мало, а доброго ничего. Служивского Зальяна запрягать в плуг было жалко.

Много раз Макар заводил политический разговор с сыном офицером о том, что надо бы прикупить к пахоте парку бычков, а у Михайлина дня продать, — да вот обернуться нечем. Но Гаврил как-то холодно и безучастно относился к этому плану.

— Купить? что ж… купить, как говорится, вошь убить, продать — блоху поймать…

Но о деньгах совсем молчал. Притворялся, что не понимает, к чему заведен разговор. А кошелек свой, для хвастовства, по-прежнему таскал с собой по праздникам в кармане, вынимал при всяком случае, перебирал пальцами бумажки, серебро и медь, доставал какой-нибудь пятак на свечку или копейку ребятам на семечки и опять прятал, никому, даже жене, не открывая тайны о той сумме, которая в нем хранилась.

Наконец Макар решил бросить дипломатические тонкости и на Рождество Богородицы, между утреней и обедней, когда в горнице никого лишних не было, приступил к делу прямо:

— Гаврюша! ты бы выручил нас деньжонками…

Гаврил, стоя перед зеркалом, причесывал напомаженные волосы. Он медленно, словно нехотя, оглянулся и поглядел на отца внимательным взглядом, словно от него требовалось высказать мнение, как сидит на плечах старика серое пальто Семена, которое он надел к обедне. Помолчал. И спокойно ответил:

— Батенька, вы как считаете: у меня касса или что?

— Да не касция, а все-таки не грех бы выручить… Ты возьми во внимание, Гаврилушка: пять лет!..