Одного поля ягоды
Шрифт:
…Главное, что её мысли текли по связям и нитям ассоциаций, опираясь на личный опыт, и прочитанные и наполовину заученные книги, и услышанные от других людей вещи, но мистер Пацек хотел… Чтобы она отсоединила свои мысли, как буксир от конца поезда, и направила их по другому пути, а сама находилась в другом вагоне, ведя разговор с кем-то еще.
— Чтобы овладеть многими вещами, нужна тренировка, — сказал он. — Так устроен мир.
Некоторое время они разговаривали о практических упражнениях, которые помогут увеличить пластичность мозга. Мистер Пацек был хорошим учителем, как ранее заметила Гермиона, но он был потрясающе нетрадиционным. Она привыкла учиться
Мистер Пацек, несмотря на все его переданные знания, ничем не походил на учебник. Его руки порхали, когда он разговаривал, как мечущиеся бабочки у её лица. Он всегда двигался, делая что-то со своими руками: работал, или рисовал, или жестикулировал для выразительности.
— Вы же слышали о художниках-импрессионистах, Сёрa и Ван Гоге? — спросил он, вытирая руки от пыли мелков грязным носовым платком. — Они пользовались техникой, называющейся «пуантилизм», когда конечное изображение сделано из тысяч разрозненных точек краски. Издали Вы видите картину, но вблизи — лишь узор из точек. Подумайте о том, как художник ставит каждую точку, обдумывает её расположение, текстуру и цвет и как он держит этот процесс в голове параллельно с конечным изображением, которое он хочет создать. Вот такому уровню мысли нужно научиться.
Позже вечером, за ужином, Гермиона наблюдала за мистером Пацеком, который ел с её семьёй и задавал тон и направление беседе, оставляя тут и там приятные замечания. Он был как профессор Слагхорн, но в то же время совсем на него не похож. Ему нравились простые радости: он ел их еду со здоровым аппетитом, нахваливая готовку мамы с каждой сменой блюд. Он прославлял качественный кофе, который она подавала с десертом, ведь именно эту фирму обжаренных зёрен он лично порекомендовал в континентальном магазине.
Но в отличие от их профессора зельеварения, мистер Пацек не был ослеплён фаворитизмом: он не относился к своей компании за ужином как к средствам для расширения влияния или самовосхваления. И, в отличие от профессора Слагхорна, он не был очарован идеальными манерами Тома, его идеально сформулированными ответами, его идеальными волосами — не меньше, чем то, как он прикидывался невинной овечкой, раздражали и идеальные волосы Тома, которые никогда не застрянут в сливе ванной, — или его идеальными — фальшивыми! — улыбками.
Мастер оберегов отличался от её ожиданий, образовавшихся от его первых писем. Она ждала учёного, а получила… эпикурейца. Он был учёным, этого она не могла отрицать, но он был мирским, и она не знала, что существует больше одного вида учёных. Она всегда думала, что истинные учёные были всегда теми, кто любил книги так сильно, что всё остальное блекло в сравнении, даже — особенно — компания других людей.
Как она. И как Том.
У неё с Томом больше и не было других друзей или даже «друзей», кроме друг друга. В случае с Томом это было не потому, что он не мог завести друзей. Он просто их не хотел. (Гермиона была склонна к приступам стеснения, что делало знакомство с новыми людьми нервным занятием, а врождённое высокомерие Тома давало ему абсолютный иммунитет к социальной неловкости.)
Но к концу лета Гермиона решила, что она уважает мистера Сигизмунда Пацека, он ей даже нравился. Он был
Возможно, она даже будет скучать по компании мистера Пацека, когда наступит сентябрь, и им придётся вернуться в Хогвартс.
Хотя в этом году возвращение в Хогвартс не явит такого радикального изменения между Магловской и Волшебной жизнями, не после того, как они могли использовать свои палочки, спустившись по лестнице, и она могла продемонстрировать своей семье всё, чему научилась за десять месяцев отсутствия в прошедшем году.
И пусть она будет скучать по родителям — конечно, она будет ужасно скучать по маме с папой, — они знали, и она знала, что ей было лучше уехать в Шотландию, где было безопасно.
Потому что война больше не останавливалась на Германии, или Норвегии, или Франции.
Она настигла Лондон.
Бoльшую часть лета Том изолировался как только мог часто, лишь выходя из-под земли, чтобы поесть, сменить одежду или поспать в гостевой спальне. В последнюю неделю каникул, после угрозы взрывов, он начал спать в кровати, сделанной для него в подвале, и мама Гермионы этому не противилась. Мама даже спросила, хочет ли Гермиона к нему присоединиться.
Гермиона хотела.
Несмотря на то, что между их кроватями была ширма, зачарованная заглушающим заклинание, — это был похожий уровень уединения, как в больничном крыле Хогвартса, — она знала по мерцанию света сквозь полупрозрачную перегородку, что он ложился поздно. Он заранее изучал не только их обычные предметы и три факультатива, которые они выбрали себе на третий год, он ставил приоритет защиты от Тёмных искусств на уровень, превышающий учебный план предстоящего года. Она знала об этом лишь потому, что видела, как он делает пометки в своём учебнике, выходя из ванной.
Она заметила, что он так замкнулся в себе на остаток каникул, особенно в последние дни, что предавался книгам и практике волшебства с исступлением, свойственным ученикам за ночь перед сдачей С.О.В. Она могла бы сделать замечание его недостаточной общительности, но он не опустился так низко, чтобы плохо относиться к её родителям или не обращать внимания на их просьбы. К тому же, напомнила она себе, она не сильно отличалась от этого в первые недели после получения письма из Хогвартса.
Том проверял обереги в углу подвала, запуская Инсендио в стены, пока мистер Пацек отдыхал на наколдованном диване из протёртого бархата, с полуулыбкой на лице, рассматривая деревянную раму с рунической резьбой, которая должна была стать окном спальни Гермионы. Время от времени он в своей обычной причудливой манере давал советы, как Тому улучшить свои заклинания.
— Ваше намерение заклинания неполноценно — надо представлять не просто изображение огня, но его полноценное факсимиле в Вашем сознании. Думайте не только о высоте пламени, но ещё и насыщенности цвета, не только о том, что Вы можете увидеть, но что Вы можете почувствовать: лучистую энергию, обмен света и тепла на топливо и воздух — думайте о самом ярком летнем полудне, когда Вы поднимаете голову к небу, а свет настолько силён, что может вызвать у Вас слёзы из глаз, — сказал мистер Пацек, его голос то повышался, то понижался, словно он декламировал солилоквию. — Соберите весь свет внутри себя, а затем говорите с намерением.