Одного поля ягоды
Шрифт:
— Ты не обязан слушать их, дорогой, — сказала миссис Риддл, отряхивая снежную крошку с плеча Тома. — Я не представляю, что когда-либо прощу твою мать за то, что она с тобой сделала. Оставить тебя в Лондоне — никому и слова не сказав — о, Томми, дорогой… — она сжала его руку. — Мы бы пришли за тобой, если бы знали. Но ты не сделал ничего плохого, совсем ничего. Это не твоя вина, что она происходит из такой…
Она вздохнула, замолчав на мгновение-другое:
— Тебе стоит знать, что отсутствие у неё респектабельности не имеет отношения к тебе. Ты
По дороге в Усадьбу Риддлов его бабушка показала на могильные памятники за церковным двором, кладбище Литтл-Хэнглтон. Это было место, где были упокоены его предки последние два с половиной столетия, у подножия холма, на котором возвышался великий дом.
— Ты родился на юге, Том, — с этим мы уже ничего не поделаем, — но мы сделаем из тебя северного парня, а? — хихикнул дедушка Тома. — За последние тридцать лет половина соседей продали своё имущество и уехали в город. Не смогли уследить за домами: слишком много работы, недостаточно денег. Но мы, Риддлы, остались здесь, в долине. Это наш дом, и однажды он будет твоим. Не только по закону или имени, — он ударил по рулю кулаком. — Это в нашей крови до самых костей.
С лёгким чувством беспокойства Том соотнёс тон их слов и связанную с ними манерность — не сами слова — с определением привязанности.
С почтением он был знаком. Он выучил значение услужливости за прошлую неделю. Зависть он знал досконально, тщательно разбирая отличия между собой и остальными за воротами сиротского приюта и находя себя отстающим. В последние годы её чувствовали другие люди при виде него, а не наоборот. А враждебность была постоянной в его жизни, его неотъемлемой частью, как воздух и магия.
Привязанность — такая её форма — была чрезвычайно чужой.
Она отличалась от восхищения, в котором он грелся в дуэльном клубе Хогвартса, когда дебютировал с новым заклинанием и прочищал себе дорогу в турнирной таблице, снова оказываясь на вершине. Она также не была безответным вожделением третьекурсниц, которые подглядывали за ним из-за журналов за столом на завтраке, пытаясь сделать то, как они пялятся, не таким очевидным. Их эмоции были простыми и поверхностными, не то чтобы направленными на него, а внешними симптомами отсутствия самореализации.
Это было другим. Это было каким-то образом… менее поверхностным.
Ближайшим сравнением, которое он мог провести, было то, как он чувствовал себя в доме Грейнджеров летом перед четвёртым курсом, свернувшись калачиком с Гермионой на диване в гостиной после ужина, под вещание радиоприёмника, с послевкусием малинового кули с мятой в запечённой яблочной меренге, поданной миссис Грейнджер на десерт, которое оставалось на языке, терпкое и свежее. Ему было тепло, сытно, и он только что купил новые школьные учебники. В тот момент удовлетворения он подумал, что мир, если не считать войны, может быть приятным местом. При соблюдении определённых условий, разумеется.
Это
Он думал об этом всё время, пока автомобиль пробивал себе дорогу вверх по холму и в гараж. Томас и Мэри пригласили его в дом на чай с шоколадом в качестве прелюдии к рождественскому обеду, но Том колебался. После службы, взбалмошных старушек, приближающихся рождественских торжеств и возвращения фотоаппарата его бабушки — эта штука помещалась в её сумочке, она носила его везде и принесла в церковь — он хотел побыть с собой наедине.
Гараж Риддлов (два автомобиля, карета, накрытая белым чехлом, и пустое место, откуда Брайс забрал повозку) выходил на мощёный двор за домом. Вход для персонала был отмечен на указателе возле кухни, смежной с маленьким навесом, который укрывал бытовые урны и компостный ящик, последний из них вывозили дважды в неделю и скармливали овощные обрезки свиньям арендаторов.
С Риддлами и Гермионой, вернувшимися в дом, и слугами, проводящими свои полдня отгула за встречами с жителями деревни, двор был тихим. Скрип-скрип его ног на снегу отдавался эхом по высоким каменным стенам, будто там шло двое или трое людей, а не просто один. Единственным другим звуком, который прерывал покой, было ржание лошади на другой стороне двора. Конюшня.
Том никогда не видел конюшен. Вообще, его единственным опытом с ними был сарай для коз Старины Аба, в который переоборудовали конюшню, построенную в старые времена, когда крылатые кони были обычным способом перемещения волшебников. С тех пор улучшения в чарах создали летающие мётлы, а каминная сеть была более быстрой альтернативой, и к тому же они были тише и их было проще содержать. В настоящие дни единственными, кто ещё держал лошадей, были богатые помещики вроде Малфоев, и они использовали их для спорта и развлечения, а не в качестве транспорта.
(Прочитав о них в учебнике по уходу за магическими существами, Том заинтересовался ими — там говорилось, что волшебные лошади, особенно фестралы, были умнее, чем бескрылые магловские породы, как и выведенные волшебниками совы были умнее диких. Он задавался вопросом, как выглядит их разум по сравнению с интеллектом акромантула. Акромантул Тома был самым умным из всех животных, которых он изучал, но он не был млекопитающим. Он обнаружил, что он мог понять лишь малую часть его чувственных восприятий.)
Он полагал, что похожая экономика применима к миру маглов. Дикторы Лондона настаивали, чтобы люди усыпляли своих питомцев в качестве милосердной альтернативы, чем бросали их дома во время эвакуаций от налётов — это было ещё и разумно, ведь питомцев не учитывали в пайке, и было лишь ограниченное количество мяса для людской части семьи. Владение животными для хобби теперь было баснословной роскошью, хотя он сомневался, что Риддлы когда-либо уступят пролетариату во имя военных усилий и позволят своим лошадям тягать плуг или отправиться на мясо.