Одного поля ягоды
Шрифт:
Миссис Риддл проводила утро за проверкой своей корреспонденции по телефону и почте, а днём Фрэнк Брайс возил её к викарию или на чай с другими леди местного значения, которые, несомненно, заслужили своё положение в обществе, выйдя замуж за богатого и значимого человека. Её хобби было «садоводство», точнее, благовоспитанная форма садоводства, которая проходила в оранжереях Усадьбы Риддлов и включала в себя скорее обрезку цветов и цветочные композиции в изящных вазах, чем копание в обычной грязи.
Том Риддл, ну, тот, другой Том Риддл — думать о нём в таком ключе в качестве альтернативы названию «отец» однажды даст Тому аневризму — ездил на конные прогулки
(Работяги вроде миссис Коул злоупотребляли дешёвым джином, от которого смердело растворителем краски, и это расценивалось пороком у нравственников южного Лондона. Но по какой-то причине для таких, как мистер Том Риддл, считалось приемлемым мариноваться в выдержанном вине и импортном коньяке. Это различие исходило от тех же людей, кто смотрел на них с Гермионой и делали собственные выводы. Том не понимал этого. Для него это было одинаково презренным поведением двух одинаково презренных людей: один бесполезный магл ничем не отличался от любого другого.)
Всё это он узнал от старшей горничной, мисс Фрэнсис Кроу, которая являлась неразумной сплетницей вдобавок к остальным своим неприятным качествам, одним из которых было то, как она бесстыдно пялилась: если бы глазные яблоки были руками, Том почувствовал бы себя крайне изнасилованным. Через несколько дней он научился препятствовать её вниманию: когда она приносила ему постиранные вещи, он спрашивал её, какое сочетание рубашки и брюк больше всего понравится Гермионе, пока он складывал их в своё бюро. Горничная краснела и заикалась, но это остановило её попытки пригласить его вниз, если ему вдруг захочется «перекусить ночью».
Это привело Тома к выводу, что когда он унаследует Усадьбу Риддлов, мисс Кроу уйдёт первой, и её опыт ей не поможет. Её опыт всё равно был слишком большим — она была лет на десять старше него: почему она думает, что он вообще посмотрит на неё, а уж тем более сочтёт подходящей партнёршей для той вульгарной деятельности, к которой она, казалось, так стремилась?
Бекки Мюррей может остаться, а с ней кухарка, миссис Уиллроу, чьи яйца вкрутую никогда не были слишком крутыми, отчего оболочка желтка становилась бы зелёной, — что Том всегда ненавидел в еде в сиротском приюте Вула, где пища также включала в себя водянистую кашу, полную комков подгоревшей коричневой корки, отошедшей от дна кастрюли. Эти рождественские каникулы в некоторой степени оправдали себя благодаря качеству еды, которая не уступала той, что подавали в Хогвартсе, даже несмотря на то, что остальная часть Усадьбы Риддлов намного уступала покоям Слизерина.
После отличного обеда с томлёным в бренди голубем с картофелем в сливках с чесноком — рецепт, достойный публикации в «Вестнике ведьмы», — Том продолжил свои «расследования». Это был более похвальный способ описать, как он бродил по дому, пытаясь узнать интимные подробности жизни жильцов.
Сначала он выучил распорядок дня каждого, затем он составил план дома, и ему было проще, когда он узнал, что архитектор был
Спальни семьи Риддл располагались в южном крыле.
Коридор был украшен мрачными картинами лошадей с блестящими шкурами и торчащими ушами. На табличках золочёных рам были выгравированы годы жизни и смерти каждой лошади, а под ними — её имена и награды. (Если бы Тома спросили, он бы назвал эти имена высокопарными до беспардонности: «Принц Селим», «Дездемона», «Коронация», «Киприот», «Доминация» — серьёзно? Однако наедине с собой он мог восхититься их уникальностью: если бы ему предоставили выбор, как назвать своего питомца, он бы подобрал что-нибудь в том же духе, вместо обыденного выбора Гермионы — «Арахис».) На ковре в коридоре, в отличие от северного крыла, оставались следы использования и постоянного движения, ворс был утрамбован и выцвел возле двух дверей: одной двойной двери в конце коридора и второй одинарной посреди. Том догадался, что первая принадлежала хозяйской спальне бабушки и дедушки, а вторая — обычному жилому блоку, похожему на его собственный, его отца.
Двери, к его разочарованию, были заперты. Ручки оставались на месте в его руках, отказываясь повернуться, когда он их подёргал.
Оглянувшись по обе стороны коридора, Том прижал ладонь к дверному замку, сосредоточенно сдвинув брови.
Он не тренировался в магии таким образом уже много лет. Когда он получил свою палочку на следующий день после доставки письма Дамблдором, он использовал её везде, где мог, и носил с собой повсюду. Сейчас она лежала в кармане его брюк, и заострённый кончик прятался под краем его джемпера. Даже если ему было запрещено ею пользоваться на основании Указа о разумном ограничении волшебства несовершеннолетних, было странно не иметь её под рукой на всякий случай. В то время как его соседи по спальне оставляли свои палочки на прикроватных тумбочках или в карманах вчерашних мантий — что иногда означало копание в куче грязного белья утром перед уроками, — Том спал со своей палочкой рядом с подушкой.
Магию можно творить без палочки, он знал это. Он двигал вещи, не касаясь их, в раннем детстве: монеты, фрукты из корзин на рынке, куски мела, кончик шнурков Джимми Тёргуда, а поскольку мальчик стоял на лестничной площадке, это заставило его упасть через половину лестничного пролёта. Каждый раз, когда Том смотрел в глаза своего одноклассника, который говорил с ним или приглашал его в учебную группу или в чайную Хогсмида, он мог распознать их истинные намерения, даже не вытаскивая палочку.
В Хогвартсе Тому нравилось постоянно держать палочку при себе. Когда он занимался в библиотеке, он держал палочку в одной руке, а книгу в другой. Когда он работал над эссе в Общей гостиной Слизерина или кабинете клуба по домашней работе, он наговаривал черновики своему зачарованному перу, бездумно проводя пальцами по выпуклостям и бороздкам своей тисовой палочки. Эта привычка нервировала его соседей по спальне: лишь спустя несколько лет магического образования Том понял, что держать палочку наготове, не готовясь и не накладывая заклинание, считалось дурным тоном. Это было равносильно ношению кинжала без ножен во время обычных дел: не жест прямой угрозы, но всё же достаточный, чтобы заставить прохожих подходить с осторожностью.