Одного поля ягоды
Шрифт:
До Хогвартса он никогда не видел, что другие находили в Рождестве, и даже сейчас он этого не понимал. Тем не менее, за годы этот сезон образовал собственную значимость. Рождество для Тома было не в заколдованной мишуре на зачарованных деревьях и бесконечных кусках кекса с цукатами{?}[Традиционное рождественское угощение. ]: это был вкус независимости от взрослых, без уроков, и учителей, и воспитательниц, со всеми книгами, которые он хотел прочитать, и всей магией, которую хотел выучить в Общей гостиной, предоставленной ему одному.
Он проводил каждое Рождество в Хогвартсе последние пять лет, и Рождество Хогвартса стало для него статус-кво, его личным идеалом того, чем должно быть Рождество. Это было
А теперь Дамблдор и Мэри Риддл переворачивали Рождество с ног на голову ради собственных эгоистичных затей, при этом утверждая, что это для его же блага.
Том отсчитывал проходящие недели с растущими дурными предчувствиями, каждый признак наступления зимы напоминал, сколько осталось от его жизни волшебника. Первая утренняя изморось октября, покрывшая опавшие листья, хрустящая под подошвой ботинок, когда он шагал к теплицам на травологию, темнеющие воды под озером, которые вынуждали оставлять камины в Общей гостиной Слизерина зажжёнными весь день напролёт, изменения блюд в Большом зале с фруктового льда и прохладного желе на сытное жаркое и запечённые пудинги…
Гермиона не понимала его чувств о Риддлах — не до конца.
Она считала Риддлов неприятными, но не неисправимыми. Они так же привыкли жить по своим установкам, как Том, но они были готовы пойти ему навстречу, и она считала, что будет справедливо, если Том поступит так же. Несмотря на то, что они не могли отменить годы его жизни, когда он смирился со своим сиротством, они пытались исправить ситуацию и дать ему всё, на что он имел право как член их семьи.
— Я никогда не просил об этом, — сказал Том в ответ на представление Гермионой своего мнения по этому вопросу. — Разумеется, у меня есть право отказаться!
— Никто не просит быть рождённым, а уж тем более выбирать, как и с чем, — заметила Гермиона, — но мы делаем лучшее, что можем, с нашими обстоятельствами.
— Мне было бы лучше остаться предоставленным себе, — сказал Том. — Но они… Они заставляют меня быть одним из них.
За последним словом последовала гримаса: Том сохранял внутреннее разделение между им и ними, и в последнем было заключено всё отвращение, которое он испытывал к посредственности и обыденности Риддлов. Единственное, что выделяло их, было их богатство, которое они заработали без прикладывания собственных усилий: Мэри Риддл вышла за него замуж, а Томас Риддл унаследовал его от своих предков.
— Это лишь несколько недель за целый год, — ответила Гермиона, которая, что довольно раздражало, не сочувствовала состоянию дел Тома так, как ему бы хотелось. — Молодые женщины всегда были и продолжают быть в гораздо худших ситуациях, чем ты — и не только на Рождество, а всю жизнь. Поэтому я не вижу способа сказать лучше, чем этот: тебе просто придётся закрыть глаза и думать об Англии.{?}[Крылатое выражение-совет для девушек, кому надо исполнить супружеский долг. Пошло из дневника леди Хиллингдон 1912г.: «Когда я слышу его шаги за своей спальней, я ложусь в кровать, раздвигаю ноги и думаю об Англии». ]
Это заставило Тома немного поворчать, пока он не вспомнил, что Гермиона вызвалась провести каникулы с ним. Если ему и придётся думать об Англии на это Рождество, он был рад знать, что он будет в этом не одинок.
В день, когда «Хогвартс-экспресс» должен был отбывать со станции Хогсмида, мальчики из Слизерина собирали свои сундуки — им же не хватило предусмотрительности начать сборы раньше — и сбросили подарки на Рождество для Тома на его кровать.
В его второй год Лестрейндж и Эйвери подарили ему символические рождественские подарки. С четвёртого года каждый мальчик в спальне что-то ему дарил, и это число лишь росло, постепенно включая в себя слизеринцев с других курсов, а также некоторых
(Казалось, Гермиона была единственным человеком, который знал его вкусы и дарил вещи, которые стоило хранить.)
Том отправил запакованные подарки лететь в свой сундук, призывая шарф и плащ из шифоньера.
— Ты не остаёшься в школе? — спросил Лестрейндж, чьи волосы вернулись к натуральному цвету только пару дней назад. Он переживал о том, как поедет домой с волосами, зачарованными в гриффиндорский красный, что было результатом безобидного межфакультетского розыгрыша, когда он перешёл дорогу не тому человеку.
— Мне предложили место, где провести каникулы, — сказал Том, — и я согласился.
— Если бы я знал, что ты принимаешь предложения, я бы тебя тоже пригласил, — брюзжал Трэвис, роясь в верхнем ящике своей прикроватной тумбочки в поисках зачарованных наушников, в которые было встроено вечное заклинание Немоты.
Он носил их по ночам, когда остальные мальчики оставались допоздна играть в карты или передавали друг другу книгу с загнутыми страницами, которую Лестрейндж откопал в пыльном углу библиотеки отца. Том взглянул на книгу, когда её передали в его сторону: «Le Jardin Parfume»{?}[Шейх Нафзави «Сад услаждений», Средневековый эротический трактат. ] было напечатано на обложке и продано в прошлом веке магическим букинистом в Волшебном Париже. Он не удивился, когда открыл случайную страницу, и перед его глазами предстало больше, чем он ожидал — или вообще хотел — увидеть. Сама по себе книга была довольно безобидной, антология коротких историй на французском, как он мог понять с его неплохим знанием латыни, но он предположил, что мальчиков они не заботили. Движущиеся литографии на каждой странице — вот что их заинтересовало: сладострастные, с большими наивными глазами одалиски, возлежащие на диванах и кормящие друг друга виноградом, окутанные мерцающими вуалями, которые мало что оставляли воображению.
(На зачарованных иллюстрациях девушки хлопали ресницами, а их шёлковые вуали трепетали в соблазнительной манере. В целом книга соблазняла и посягала — ненавязчиво — на нечто совершенно непристойное. Том с отвращением отбросил издание. Это были картинки, просто иллюзии, и то, как другие мальчики боролись друг с другом за право посмотреть на них, было просто жалким зрелищем.)
— Отцу нравится каждый год встречаться с лучшими учениками защиты от Тёмных искусств, — продолжал Трэверс. — Обычно он посылает кого-то на ужины Слагги, но пока Тёмный Лорд и его люди наводят шороху, отдел не может себе позволить тратить силы авроров на посещение светских мероприятий.
— Если ты предложишь приглашение этим летом, я, возможно, соглашусь, — нечленораздельно ответил Том. — К тому времени у меня будет лицензия на аппарацию.
— Ты собираешься стать одним из стажёров аврората? — сказал Розье. — Слагхорн направо и налево намекал, что Министерство возьмёт тебя одним махом — он это имел в виду?
— Я изучил это, — ответил Том. Он обернул шарф вокруг горла и наложил невербальное заклинание лёгкости на сундук. — Но запись на стажировку будет означать три года до того, как они дадут посмотреть на настоящее дело, и я не вижу в этом смысла. Для других людей, да, но для меня? Думаю, я умру от скуки до того, как встречу хоть одного тёмного волшебника.