Однажды в Карабахе
Шрифт:
– Надо было, хотя бы пустить очередь по ним. Прав был Карен, – недовольно проворчал один из голосов. Так я узнал имя бакинского армянина.
– Заткнись ты, Робик, – огрызнулся Карапет, – у нас патроны калибра 5-45. Ты хотел, чтобы я изрешетил собственную голову?
– На одного вонючего ишака карабахского стало бы меньше, – заржал следующий армянин, имя которого пока не озвучилось. – И перестань пердеть у меня под носом, я задыхаюсь.
– Еще и чеснока нажрался… – видимо залыбился Робик.
– Заткнитесь вы все! – в бешенстве заорал Самвел. – Видно, он у них был главный. –
После небольшой паузы я услышал легкий шелест. Армяне осторожно окружали танк.
– Эй ти, Мулла 17 , виходи оттуда, слищищь? – кто-то, кажется, Карапет, с грубым акцентом по-русски проговорил и рукояткой автомата застучал по машине.
– Ага, еще чего… Мне и здесь неплохо, – наконец решился подать голос и я. – Может, тебе еще ключи от квартиры подбросить, где деньги лежат?
17
“Мулла” – во время ведения боевых действий, по рации оскорбительно – обобщающее обращение к азербайджанцам со стороны армян. Армяне же, соответственно, назывались оппонентами – “Вазгеном”.
– Какие денги? – кажется, Карапет совсем был тупой и не понял юмора. – Ара, он нам денги предлагает… – послышался его противный гогот. – Твои денги и так нащи будут, когда оттуда выползищь.
– Слушай, заткнулся бы ты, действительно воняешь, – огрызнулся на него Самвел. – Такие, как ты, позорят армянский народ. Ты хоть иногда телевизор смотришь?
– Что я сказал? – обиделся Карапет и перешел на армянский. – Сами говорите, я буду молчать.
– Ты что, до конца войны собираешься там сидеть? – видимо, не обращая внимания на Карапета, спросил у меня Самвел.
– Сколько надо, столько и просижу, мне торопиться некуда. Кушать есть, вода во фляге есть, оружие есть… Попробуйте, суньтесь сюда! Я из вас булочки с кишмишом сделаю.
Наступила тишина. Хачики что-то решали на армянском, уверенные, что я не понимаю. Наконец я различил голос Безымянного.
– Мы можем взорвать под танком все наши гранаты. Его точно оглушит. Тогда успеем открыть люк.
– У нас не осталось лимонок, все наступательные, и вряд ли гранаты его оглушат. А открыв люк, мы получим еще и очередь в лоб. И как ты вообще его собираешься открыть? – это огрызнулся товарищу Робик.
– Наверно, после взрыва радиостанция вышла из строя, – уже осторожно предположил Безымянный. – Он без связи, помощи ждать неоткуда.
– А ты что молчишь? Может, договоришься с земляком, чтобы он по-хорошему оттуда вылез и подарил нам свои уши? – Карапет, не выдержав, опять “завонял”. Ясно, что вопрос был предназначен бедному Карену. Почему-то мне вдруг за него стало обидно. – Ни с кем я договариваться не буду, – зло огрызнулся тот на русском. – В Баку у нас ишаков нет, в отличие от мест, где ты родился. Он до победного там просидит.
– Ах ты, туркский выкормыш!.. – Карапет взревел. Послышалась короткая возня, а после – глухой удар. Кажется, Карена прикладом стукнули.
– Зачем ты его ударил? – заорал на него, видимо, Робик. – Ты ему
– А правильно сделал, – неожиданно поддержал Карапета Самвел. – Ты, щенок, специально ответил на русском, чтобы он понял, да?
Послышались затрещины. Несчастного Карена лупили.
– Земляку помогаешь? – скрипел зубами Самвел. – Под трибунал пойдешь, гад.
– А как мне ответить? – еле выговорил, видимо, с разбитым ртом Карен. – Я хоть понимаю, но не могу говорить на армянском. В Баку все мы на русском говорили.
– Так надо было выучить свой родной, древний армянский язык, – со злобой продолжал пинать Карена Самвел. – Какой же ты армянин, если не знаешь свой язык? Все равно под трибунал пойдешь. Я это тебе обещаю.
Тут я не выдержал. Наших били!
– Эй вы, уроды! Я прекрасно понимаю ваш поганый язык. Вам все равно до меня не добраться. И оставьте в покое моего земляка! Мы в Баку действительно на русском говорили – это был наш общий язык. Сдохните вы в своей фашистской злобе!
Армяне возмущенно зашушукались.
– Ара, ты смотри, как они друг друга защищают, – воскликнул вновь на армянском Карапет, – как будто этот азербайджанец и наш Карен одна нация, а мы другая…
Я его с трудом понимал. Наверное, говор Карабахских армян чем-то отличался от бакинского. Но все равно уловил смысл.
– Конечно, ишак ты карабахский, – с горечью ответил я, – так и было. Во-всяком случае до этих событий мы все были бакинцами – и евреи, и азербайджанцы, и армяне, и русские… Хотя вам, уродам, этого не понять… Ты сам-то откуда будешь, чувак? Я с Завокзальной.
Карен не ответил. Я и не ждал… Вопрос этот как-то непроизвольно вырвался из груди, чуть не прослезив меня. Как будто мы сидели в старые добрые времена где-то в чайхане на Завокзальной улице и слушали Боку 18 .
– Думаешь, самый умный нашелся, да? – заорал в бешенстве Самвел. – Так знай, я не успокоюсь, пока не выкурю тебя оттуда, не распотрошу и не поссу после на твой труп, туркский ублюдок. Мне наплевать, как вы там в Баку друг друга любили и имели. Моего прадедушку и его брата в 15-ом году в Карсе турки убили. И пока я за каждого убитого десять айзеров не искромсаю, не успокоюсь. Понял? И недалек тот день, когда мы еще до Баку дорвемся!
18
Бока – Борис Давидян, известный певец, уроженец г. Баку. Одинаково любимый певец всех бакинцев, особенно старшего поколения, независимо от их национальной принадлежности.
– Самвел, у тебя все пальцы рук целые?
Мой спокойный вопрос, кажется, озадачил хачика:
– Ара, какое твое дело? – подозрительно спросил он.
Я со смаком продолжил:
–Так вот. Отдели оттуда средний палец правой руки, засунь его в свою волосатую жопу, хорошенько поковыряй, и то, что вытащишь оттуда, засунь в свой поганый рот и хорошенько пососи. Можешь Карапету тоже предложить. Заодно и запомни: когда в этом, пропаханном месте у тебя вырастет пальма с кокосами, тогда ты и до Баку дорвешься, шакал. Понял?!