Одиссея
Шрифт:
Там, что я дома: там многие смертию мне угрожают».
135 Так Телемаху сказал ты, Евмей, свинопас богоравный:
«Знаю, всё знаю, и всё мне понятно, и всё, что велишь ты,
Будет исполнено; ты же ещё мне скажи откровенно,
Хочешь ли также, чтоб с вестью пошёл я и к деду Лаэрту?
Бедный старик! Он до сих пор, хотя и скорбел о далёком
14 °Cыне, но всё наблюдал за работами в поле и, голод
Чувствуя, ел за обедом и пил, как бывало, с рабами.
С
чернобоком ты в Пилос,
Он, говорят, уж не ест и не пьёт, и его никогда уж
В поле никто не встречает, но, охая тяжко и плача,
145 Дома сидит он, исчахлый, чуть дышащий, кожа да кости».
Сын Одиссеев разумный ответствовал так свинопасу:
«Жаль! Но его, как ни горько мне это, оставить должны мы;
Если бы всё по желанию смертных, судьбине подвластных,
Делалось, я пожелал бы, чтоб прибыл отец мой в Итаку.
150 Ты же, увидевши мать, возвратись, заходить не заботясь
В поле к Лаэрту, но матери можешь сказать, чтоб немедля,
Тайно от всех, и чужих и домашних, отправила к деду
Ключницу нашу обрадовать вестью нежданною старца».
Кончив, велел он идти свинопасу. Взяв в руки подошвы,
155 Под ноги их подвязал он и в город пошёл. От Афины
Не было скрыто, что дом свой Евмей, удаляся, покинул;
Тотчас явилась богиня младою, прекрасною, с станом
Стройно-высоким, во всех рукодельях искусною девой;
В двери вступив, Одиссею предстала она;
Телемаху ж
160 Видеть себя не дала, он её не приметил: не всем нам
Боги открыто являются; но Одиссей мог очами
Ясно увидеть её, и собаки увидели также:
Лаять не смея, они, завизжав, со двора побежали.
Знак головою она подала. Одиссей, догадавшись,
165 Вышел из хижины; подле высокой заграды богиню
Встретил он; слово к нему обращая, сказала Афина:
«Друг Лаэртид, многохитростный муж,
Одиссей благородный,
Можешь теперь ты открыться и всё рассказать Телемаху;
Оба, условяся, как женихам приготовить их гибель,
170 Вместе подите немедля вы в город; сама я за вами
Скоро там буду, и мстительный бой совершим совокупно».
Кончив, жезлом золотым прикоснулась она к Одиссею:
Тотчас опрятным и вымытым чисто хитоном покрылись
Плечи его; он возвышенней сделался станом, моложе
175 Светлым лицом, посмуглевшие щёки стали полнее;
Чёрной густой бородою покрылся его подбородок.
Собственный образ ему возвративши, богиня исчезла.
В хижину снова вступил Одиссей; Телемах, изумлённый,
Очи потупил: он мыслил, что видит бессмертного бога.
180 В страхе к отцу
«Странник, не в прежнем теперь предо мной ты
являешься виде;
Платье не то на тебе, и совсем изменился твой образ;
Верно, один из богов ты, владык беспредельного неба;
Будь же к нам благостен; золота много тебе принесём мы
185 Здесь с гекатомбой великой, а ты нас, могучий, помилуй».
Сыну ответствовал так Одиссей, в испытаниях твёрдый:
«Нет, я не бог; как дерзнул ты бессмертным меня уподобить?
Я Одиссей, твой отец, за которого с тяжким вздыханьем
Столько обид ты терпел, притеснителям злым уступая».
190 Кончив, с любовию сына он стал целовать, и с ресницы
Пала на землю слеза – удержать он её был не в силах.
Но – что пред ним был желанный отец Одиссей,
не поверя, —
Снова, ему возражая, сказал Телемах богоравный:
«Нет, не отец Одиссей ты, но демон, своим чародейством
195 Очи мои ослепивший, чтоб после я горестней плакал;
Смертному мужу подобных чудес совершать невозможно
Собственным разумом: может лишь бог превращать
во мгновенье
Волей своей старика в молодого и юношу в старца;
Был ты сначала старик, неопрятно одетый; теперь же
200 Вижу, что свой ты богам, беспредельного неба владыкам».
Кончил. Ему отвечая, сказал Одиссей хитроумный:
«Нет, Телемах, не чуждайся отца, возвращённого в дом свой;
Также и бывшему чуду со мною не слишком дивися;
К вам никакой уж другой Одиссей, говорю я, не будет,
205 Кроме меня, претерпевшего в странствиях много и ныне
Волей богов приведённого в землю отцов через двадцать
Лет. А моё превращение было богини Афины,
Мощной добычницы, дело; возможно ей всё;
превращён был
Прежде я в старого нищего ею, потом в молодого,
210 Крепкого мужа, носящего чистое платье на теле;
Вечным богам, беспредельного неба владыкам, легко нас,
Смертных людей, наделять и красой, и лицом безобразным».
Так он ответствовав, сел; Телемах в несказанном волненье
Пламенно обнял отца благородного с громким рыданьем.
215 В сердце тогда им обоим проникло желание плача:
Подняли оба пронзительный вопль сокрушенья; как стонет
Сокол иль крутокогтистый орёл, у которых охотник
Выкрал ещё некрылатых птенцов из родного гнезда их,
Так, заливаясь слезами, рыдали они и стонали
220 Громко; и в плаче могло б их застать заходящее солнце,
Если бы вдруг не спросил Телемах, обратясь к Одиссею: