Одинокий
Шрифт:
III
Так у них дружба с отцом Иоанном и началась. Батюшка разрешал ему лазить на колокольню и в колокол ударять. Только банник этого гула колокольного поначалу сильно пугался, а потом привык. Стал он при храме вроде служки. Священник же задумал при случае к местному архиепископу съездить, попросить за него, чтобы разрешили ему прислуживать в храме.
Случай такой представился, может, месяца полтора спустя. Поехал батюшка в город. Дела разные: свечей подкупить, иконок, крестиков. Стоит он на складе церковном, товар получает, и заходит на склад архиепископ, предстоятель местной епархии. Поздоровались, перекинулись словами, и напрашивается отец Иоанн к Владыке на приём. Тот и приглашает его: «Давно не виделись, вот к обеду и приходи. Отобедаем,
Когда обед закончился, в кабинете своём архиепископ и завёл беседу:
– Отец Иоанн, слышал я про эксперимент твой.
– Какой такой эксперимент?
– Будто в храм божий нечистого водишь, приваживаешь. Не дело это. С одной стороны, слухи, конечно, про его нечеловеческое происхождение. Только я представляю, как эти слухи до властей дойдут. Как они посмотрят? Скрывать не буду, мне служить-то – год, два, потом – на покой. Раздуют, преувеличат. У меня недоброжелателей-то хватает, да и место неплохое. И отправят меня туда, куда Макар телят не гонял – на Чукотку или в Читу.
Архиепископ Феодосий был человек приятной наружности, слегка, может быть, по возрасту своему, тяжеловат, но не толст. Был он человеком уважаемым в губернии, простым в обхождении, но не прост сам по себе. Жизнь заставила его быть осторожным и хитроватым, но настолько, что люди не могли про него сказать «хитёр», потому что для человека, служащего в церкви, прослыть хитрецом – не лучшая из характеристик.
В народе прозвище «хитрован» – это про купца-торговца. Священник, наоборот, должен быть прост и бесхитростен, а уж монашествующий – тем более. Феодосий же часто поминал при своих наставлениях преподобного Иоанна, которые тот в своей «Лествице» записал: «…Поспешая к жизни уединённой или странничеству, не дожидайся миролюбивых душ; ибо тать приходит нечаянно. Многие, покусившись спасать вместе с собой нерадивых и ленивых, и сами вместе с ними погибли, когда огонь ревности их угас со временем. Ощутивши пламень, беги; ибо не знаешь, когда он угаснет и оставит тебя во тьме. О спасении других не все подлежим ответу… Все ли должны мы пещись о других, не знаю; о самих же о себе всячески должны мы заботиться» [1] .
1
Лествица, возводящая на небо. Преподобного Иоанна Яествичника, Игумена монахов Синайской горы. – М.: Правило Веры, 1997. – С. 50.
Вот и рассуждал он: «Ситуация непростая. Ребёнок брошен цыганами, прижился в дачном посёлке. Странный на вид был младенец. Стали его звать «домовым». Стало быть, нечистым. Но домовые, лешие, кикиморы, анчутки, и прочие, прочие – это ж всё язычество. Скажут: «Ну вот, дожил архиепископ, в язычество ударился». Проходу не дадут. Телевидение, газеты, университет… Домовых нет и быть не может. Да, нет и быть не может…» Владыко встал бодро с архиерейского кресла с резной спинкой и подлокотниками и, перебирая пальцами чётки, прошёлся по кабинету, размышляя вслух далее: «Домовых быть не может – это всё суеверия, отголоски язычества, «бытовое язычество». Но если так, священник не нарушает никаких правил, привлекая этого странного парня. Не нарушал, не нарушает, и даже более того, пригрел сироту… Пригрел сироту, пригрел… А вдруг окажется, что змею на груди? Вдруг, и… Даже представить, что будет, и то оторопь берёт…»
Феодосий подошёл к столу и налил из графина воду в высокий стакан, пил долго, небольшими глотками, размышляя и успокаиваясь: «Запретить, запретить, потому что… Раньше при крупных храмах отставные солдаты служили за небольшую плату. Вышел бы такой старый солдат и голосом, не терпящим возражений, гаркнул: «Приказано не пущать! Иди подобру-поздорову!» И всё. А кто там приказал, какой со служивого спрос? В полицию обратиться? А сегодня на полицию какая опора? Денег запросят за охрану, а при конфузе сдадут с потрохами, да ещё от себя добавят». Допив воду, он поставил стакан и вновь сел в кресло. «А поеду я, посмотрю на него. Поеду. Ну любопытно же. Потом и решу. В конце концов, мне самому интересно… По-человечески. Боюсь разочароваться. Может, просто уродец какой-нибудь,
Отец Иоанн тихо сидел на стуле и наблюдал за архиепископом. Он понимал направление мыслей и сомнения его. Были мгновения, когда хотел произнести: «Да валите, если что, всё на меня, Владыко. Ну отправите меня, непутёвого, в дальний приход…». Но не сказал. Если что случится, он и без этих слов своё получит: «Тележка будет маленькая, но тяжёлая».
– Вот как мы поступим, отец Иоанн. Съезжу я к тебе. Самому любопытно. Знаешь, мне всегда была любопытна притча о Женихе. Я ведь, признаюсь, до конца её так и не понял. Почему «званые не явились»? Нужно было шоу, с треском, с блеском молний или наоборот, закрытость, клуб для особо приближённых? Ведь явись они, прознай, кто их зовёт… Почёт, венки, возлежание, курение масел, жертвы. И разговор был бы с теми, кто понимает, что такое власть, как вести за собой массы, как их организовать. Не было бы столь многих жертв и отклонений, противоречий и войн. Почему? Почему интеллектуалы отвергли «правду жизни»?
– У «золотого тельца» было теплее? – предположил Иоанн. – А потом, философствующие и сами власть не прочь иметь над умами. Дьявол знал, чем человека зацепить: начал с интеллекта в раю, а на земле предложил власть.
– Но не может быть, чтобы не нашлось никого. Рыбаки, пастухи, землепашцы… Простые, неграмотные, мало знающие, малоспособные, мало расположенные к познанию, плохо обучаемые получили из рук Иисуса Христа Благую весть и, с трудом разжёвывая её, двинулись учить язычников, среди которых были великие полководцы, ученые, композиторы, поэты! Почему они?.. Вопрос для меня. Вот искушение опять, прости Господи… Услышит кто, точно попрут меня. Но ты же не предашь, нет, отец Иоанн? Верю, потому и философствую при тебе. Идите, я к вам приеду.
Поп приложился к руке архиепископа, тот благословил его. На том и расстались.
IV
К тому времени банный уж прописался в храме. Проповеди слушал. И очень ему понравилось там. Особенно любил праздники и крестные ходы. Если на колокольне кто и был чаще других, так это тоже парнишка. Как его природа языческая с христианством сочеталось, никто объяснить не мог. Только стал он меньше проказничать и всегда, когда к церкви подходил, крестился. Хотя все знали, что обряд крещения он не проходил. Батюшка был известный либерал, но здесь что-то его останавливало. Хотя говаривал, дескать, этот «нечистый» иного христианина в благочестии за пояс заткнёт.
Тем временем в деревне нашей произошли новые события. В лихие времена колхозы-то позакрывала московская власть. Двери на распашку, дескать, получай, мужик, полную свободу, наконец. Народ от счастья такого и запил. А что? Привыкли ведь работать по приказу. А тут – волю дали, что хоть, то и делай.
Наделы свои бывшие колхозники фермерам да акционерам посдавали в аренду, а сами – кто во что горазд: в город ездили на заработки, но большинство дома остались и перебивались случайными шабашками и мелким воровством. Хозяйством мало кто занимался, тут ведь стержень нужен, от дедов-прадедов. А много ли таких справных хозяев было? Десять на сотню. Да и тех в революцию побили, пораскулачивали, а кто и на войне последней погиб. Вот оставшиеся и развернулись. Дома пустеть стали, и сами деревенские много уезжали, а кого на погост свезли. Тяжёлые времена… А деревня-то наша хороша! Своим-то приелась, а кто чужой приезжал – в восторге оставался. И стали к нам заезжать люди, и не всегда хорошие.
Как-то подкатывает целая кавалькада, да всё дорогие какие-то машины, джипы там разные и тут же начальство районное. Ходят по деревне, по лесу, вдоль реки, что-то обсуждают. А потом уехали все. И пошёл по деревне слух, что местные власти деревню продали. Всю как есть, вместе с жителями. Прямо, как при царе-батюшке. Правда – то было или нет, но появилась в подтверждение слухам в деревне техника строительная: бульдозеры, экскаваторы, краны, машины, видимо-невидимо всего. Строители – гастарбайтеры, из узбеков что-ли, вагончики поставили. Стали они по деревне ходить, копать там и сям.