Шрифт:
Быстро пробежав по своим рабочим делам, остаток дня она бродила по городу, вглядываясь во встречные лица.
По пути она останавливалась в летних кафе и сидела над бокалом вина, ожидая того, кто бы всколыхнул ее устоявшееся одиночество. Но город, опаленный зноем жаркого лета, не предлагал ей даже завалящего собеседника. Томясь в ожидании, она вытаскивала из тяжелого портфеля альбом с набросками очередного интерьера и рассеянно изучала его, пытаясь скоротать время в иллюзии занятости.
Встречные мужчины, на которых она поднимала свои жертвенные глаза, мазнув по ней равнодушным взглядом, обходили ее и шли мимо.
От такого бесцельного и безуспешного блуждания, она совсем потеряла веру в себя. Кому нужна стареющая сука?
Только однажды, не найдя свободных мест, за ее столик присел молодой человек. Она напряглась и опустила глаза, повторяя про себя, как заклинание: «Посмотри на меня и скажи мне хоть слово». Но он молчал, уткнувшись взглядом в свежую газету, и лениво потягивал пиво из пластикового стакана.
«Господи, пошли мне хоть кого-нибудь!» – молила она. Но мужчины ускользали от нее, также как и тот молодой человек, расправившийся с пивом и газетой, и ушедший от нее без слов.
Оглядываясь вокруг, она видела только женщин, болтающих и манерно посасывающих фильтры дефлорированных сигарет «Парламент».
Женщин она ненавидела. Они ничего не могли ей дать – ни для души, ни для ума. Да, впрочем, она давно ничего и не ожидала от них. Жизнь женщин, сосредоточенная где-то в промежутке между только что появившимися сплетнями и только что кончившимися месячными, была ей омерзительна. Она вывалилась из этой жизни, и плыла своим, одиночным, курсом. И Фаллос Родосский отнюдь не был главным маяком в ее странствиях.
Получив гонорар за очередной дизайнерский проект, она шла в ночной клуб, но и там она оказывалась никому не нужной. Занятые флиртом парочки, покачивались в подобие танца, приклеившись друг к другу телами и очарованные собственной похотью.
Компании молодых и уже не очень молодых мужчин, шумные и пьяные, тоже не обращали на нее внимания, не смотря на ее неотрывно устремленный на них взгляд.
Наверное, она представляла собой странное зрелище, отпугивающее живущих мимолетными страстями мотыльков-однодневок.
«Умру», – решила она и, выпив залпом рюмку коньяка, сползла на пол, не имея ни сил, ни желания встать. Лежа на полу, и уже не воспринимая испуганно-брезгливые взгляды посетителей, она безучастно наблюдала, как к ней бегут бдительные охранники, проявившие теперь совсем ненужное
– Умру, – сказала она врачу «скорой помощи».
Его светлые брови удивленно приподнялись.
– Это сделать никогда не поздно, так что не спеши, – ответил он, осторожно нащупывая ее пульс.
Его теплая рука толкнула кровь по венам, и слезы росой упали на ее ресницы. Она закрыла глаза.
Жало укола коснулось ее вздрогнувшей руки, а затем мерное покачивание носилок подхватило ее и увлекло в жаркое нутро «скорой помощи».
Потом она видела только лицо со светлыми бровями и добрыми серыми глазами, устремленными на нее. Зацепившись за них взглядом, она держалась, стараясь не соскользнуть в темноту, уже совсем близкую, притаившуюся где-то рядом.
Серые глаза неотрывно следили за ней.
– Меня никто не любит, – пожаловалась она глазам.
Они дрогнули, потом залучившись паутинкой морщинок, ответили:
– Жди…
– Чего? – удивилась она.
– Любви, – улыбнулись глаза.
– Думаете?
– Знаем, – ответили они, сметая ее сомнение решительным взмахом ресниц.
И она вдруг поверила и пошевелилась, порываясь встать. Теплые руки удержали ее, потом ласково отвели упавшие ей на лицо волосы. Она, повернув голову, из последних сил, благодарно припала губами к этим рукам.
– Все будет хорошо. Все еще будет… – прошелестел над ней почти уже неслышимый, тонущий в вязкой тишине, голос.
Уплывая в неотвратимо наваливающуюся темноту, она на мгновение увидела эти слова, начертанные на быстро проносящихся за окном кареты «скорой помощи» домах, и ее словно озарило светом. Но было уже поздно.
– Все еще будет… – повторило ее угасающее сознание и ниточка, связывающая ее с этим миром, натянулась и жалобно тенькнув, оборвалась.
Ошеломленный врач снежным сугробом застыл над ее опустевшим телом.
– Ушла, все-таки ушла, – дрогнувшим голосом констатировал он ее смерть, понимая, что не смог удержать ее здесь, не успел найти Слова, способного убедить ее, что жить надо . Да и есть ли такое Слово? Ведь смысл жизни в самой жизни. Что тут скажешь? Разве что:
Живите, люди…просто живите…даже в одиночестве…живите…Санкт-Петербург.
Летнее кафе во дворе Дома Актера,
21 июля 1999 года