Шрифт:
Стоял в самом разгаре смачный, погожий осенний день. Под ногами, как чипсы, приятно хрустели листья. Это была та непонятная пора, когда еще вовсю жарит солнце, но и без подштанников далеко не уйдешь. Корсаров совершал свой ежедневный послеобеденный ритуал. Пересекая парк, он забивал на ходу самокрутку, чтобы затем, добравшись до сквера, разбитого
Фонтан отрабатывал свою последнюю смену. Последнюю, не только потому, что приближался конец сезона, но и в связи с тем, что в будущем году, его ждала реконструкция. Поэтому для Корсарова это была не просто рядовая вылазка в парк, а скорее последний шанс проводить на пенсию старого компаньона.
На дне фонтана, как обычно, блестели брошенные наудачу копеечки, а на поверхности отцветали кувшинки и тихонечко плавали, словно золотые кораблики, кленовые листья. Но всё это было в последний раз, и Корсарова переполнял тяжелый восторг. Он, не спеша, обогнул фонтан и, насвистывая Psycho Killer, направился прямиком к своей излюбленной лавочке, отбивающей ровно полночь на солнечном циферблате сквера, если смотреть с северной стороны. Чуть ли не в двух шагах от своей цели, Корсаров совершил запланированную остановку, чтобы отыскать спички во внутреннем кармане пальто, и вдруг нахмурился, ощутив чужое присутствие. Кое-кто, стремительно пересекший сквер, проскочил прямо перед ним, с размаху приземлился на лавочку, развернул газету и стал жадно читать.
– Да как же это так. – подумал Корсаров. – В сквере лавочек пруд пруди. Неужто этот поц не заметил, что я шагаю именно к этой?
Тяжелый восторг сменился истовым возмущением. Вот уже десять лет, в это самое время он смолил послеобеденную самокрутку, занимая именно лавочку, расположенную аккурат на двенадцать часов, если смотреть с северной стороны, и никакую другую. Ничего подобного за все десять лет еще не происходило, ведь даже деревьям
Он подошел и обратился к мужчине, лицо которого скрылось за газетным разворотом.
– Прошу прощения. Добрый день. – улыбнулся Корсаров. – Вы не будете против, если я к вам присоединюсь?
Газета чуть шевельнулась, кажется в знак согласия. Места для двоих на лавке было не то чтобы достаточно, но Корсаров всё-таки примостился рядышком с незнакомцем. Он хотел было запалить самокрутку, но решил сперва объясниться с ним.
– Понимаете… – начал было Корсаров, преодолевая неловкость, но вдруг обратил внимание на то, что, сидящий с ним рядом мужчина совсем не читает, как ему сперва показалось, а плачет.
Это разрывало привычный порядок вещей, как соломинка в кружке пива. Корсаров, совершенно не готовый к такому повороту событий, испытал натуральный шок. Слёзы прямо-таки раздирали лицо незнакомца, падали на разворот и растворялись в заголовках, навсегда смывая смысл газетных статей.
– Да что же это такое? – спросил Корсаров совершенно обалдевший. – Молодой человек, что с вами такое?
Он отложил в сторону спички и самокрутку и пронзил, освободившуюся руку острым плечом незнакомца, в естественном порыве хоть как-то его утешить. Плакса и впрямь был еще совсем молод, и Корсаров с высоты своего полёта решил, что, кажется, знает, к чему в его любимом сквере вдруг стало так сыро.
– Cherchez la femme, – с горечью заключил он, воображая себе совсем еще юное сердце, раздираемое ревностью или желанием. – Тут уже ничем не поможешь. – Но решил все же не умничать, и сперва дать молодому человеку выговориться.
Конец ознакомительного фрагмента.