Одиннадцать случаев…(Повесть)

Кардашова Анна Алексеевна

Давлеканов поискал глазами письменный стол. Его не было. Но зато посреди комнаты, как в избе, стоял крепкий, некрашеный, отлично выструганный простой стол, а кругом него расположились тоже некрашеные, устойчивые стулья с каким-то особым наклоном спинки.

Давлеканов поздоровался и прежде, чем сесть, взялся за спинку стула и стал ее рассматривать. Огромный Васильев легко вскочил и, чуть кренясь на левую ногу, не подбежал, а как-то ловко подъехал к Давлеканову.

— Сами сделали! И спроектировали сами! У нас своя столярка. Когда совещание какое-нибудь, не устает спина. Правда, длинных совещаний у нас не бывает. Сейчас мы вам это докажем, —

сказал Васильев. — Можно! — прогремел он, отвечая на стук в дверь. — Вот, знакомьтесь — наш главный технолог Илья Петрович.

«Хитрый мужичонка, — подумал Давлеканов, пожимая руку Илье Петровичу. — Этот и начальство обведет. А ведь совсем деревенский!» Илья Петрович был маленький, сухонький, но, видимо, прочный. Смуглое обветренное лицо в резких морщинах, крепкие седоватые волосы. Сухие, с кривизной ноги засунуты в большие растоптанные валенки.

— А вот и главный инженер!

Четко стукая по полу сапогами, вошел бравый, невысокого роста мужчина с квадратными плечами, квадратным подбородком, в очках. На его верхней чуть выступающей губе топорщились светлые усики. «Какой внушительный», — подумал Давлеканов.

— Ну вот, и никого нам больше не нужно. Через сорок — сорок пять минут, — Васильев посмотрел на часы, — закончим совещание и пойдем смотреть наше хозяйство.

В ходе разговора Давлеканов наблюдал за главным технологом и главным инженером.

Илья Петрович все подносил ко рту сжатую руку. Он словно сперва выговаривался в кулак, а вслух произносил только отобранное — кратко и точно. Начинал он каждую фразу: «Я так считаю, Егор Васильевич…» — и наклонял голову, и смотрел на Васильева одним глазом, как петух. Это значило, что он считает по-своему, не так, как начальство. А главный инженер высказывался сразу категорически.

Только наблюдение наблюдением, а заводские крепко выдали приезжим. Беспощадно указали на просчеты, допущенные при лабораторной обработке. От этого и процесс на заводе шел не так, как бы следовало.

Давлеканов с Никулиным только покряхтывали. Но тут же предложили устранить недочеты. Все это вполне можно было сделать в условиях завода.

— Ну вот! — сказал Васильев. — Заседали сорок три минуты и все решили. Мы ведь фронтовые братья, с полслова друг друга понимаем, да и с вами нашли общий язык.

Пошли осматривать завод. Здесь тоже все было ярко и ново. Окна в двухсветном цехе незапыленные, только чуть забрызганные известкой. Поверх подтаявших, с блестящей каймой морозных узоров в цех широкими полосами входило солнце. Даже обычная для заводских реакторов серая, скучная краска здесь была светлой, нарядной. Среди труб, покрашенных в разные цвета, задавала тон красная, свежего, праздничного цвета.

— Смотрите, — говорил Васильев, показывая на препаратора, стоявшего на лесенке, — смотрите, как я их одел! — На препараторе ловко сидел новый серый комбинезон. — Добыл материал, а сшили наши женщины — кружок кройки и шитья. Нельзя же, надо, чтобы и на работе глаз радовался, работать-то веселее…

Давлеканов шел вслед за Васильевым — и до чего же он прав! Отсюда уходить не хочется. В то послевоенное время еще мало кто думал о том, чтобы радовался глаз, цехи заводов, которые приходилось видеть Давлеканову, были в большинстве случаев темные, пыльные.

Васильев повел гостей в заводские лаборатории. Ого! Ведь они только что проходили по этой лестнице, тут еще не было перил — голое железо, а сейчас — вот они, перила, и плотник в чисто выстиранном старом ватнике

водит по ним шкуркой. Вообще, кого тут ни встречали Давлеканов и Никулин, все почти работали охотно, как будто устраивались на собственном новоселье.

Тепло. Щелкают жаркие батареи, некоторые еще не покрашены.

Васильев открывал одну дверь за другой — новоселье было везде: мыли окна, прилаживали полки, и в то же время работа шла своим чередом. У людей, которые здоровались с гостями, были свежие лица, чистые глаза… Что значит на воздухе живут!

Все двери Васильев распахивал одинаково гостеприимным жестом, а перед одной остановился.

— Здесь то, — сказал он негромко, — чем мы особенно гордимся, — наша коллекция реактивов.

Он открыл дверь, прошел через комнату, в которой стояли ящики и двое пареньков разбирались в них, и открыл еще одну дверь.

Длинные многоэтажные полки разделяли комнату на узкие коридорчики, как в библиотеке. С порога видны были только деревянные торцы полок. На полках рядами стояли банки — высокие, пониже, с жидкостями, с кристаллами… Вот она, коллекция! Давлеканов ходил вдоль полок, разглядывал этикетки и все больше и больше изумлялся, сколько тут было редкого, интересного.

— И откуда только вы все это добыли? — спросил Давлеканов Васильева.

— Из-под развалин. Раскапывали развалины одного химического учреждения, которое разбомбили…

Васильев рассказывал, как они добывали реактивы, а Давлеканов думал о том, что одна формула на этикетке его чем-то задела. Он старался понять — чем же?

— Ну, — сказал Васильев, — пошли?

— А… можно, я еще немного посмотрю? — неожиданно сказал Давлеканов. — Я вас догоню.

— Заинтересовались? Что ж, я очень рад, — Васильев с Никулиным ушли. А Давлеканова уже начинал забирать аппетит к работе, к настоящей, исследовательской. В последнее время в институте разве это была работа? Он даже забыл, что бывает такое состояние, когда, еще неясные, начинают шевелиться мысли о возможных сочетаниях, о том, что может из них получиться, и эти мысли растут, крепнут, начинают шуметь и сталкиваться… И пусть, пусть шумят пока нестройным хором. Придет время, и он будет возиться и нянчиться с ними, взвешивать, принимать, отбрасывать, и сколько мороки будет, сколько муки… Но, может быть, в этом и есть соль жизни?

Ушли. Хорошо! Давлеканову хотелось одному снова взять в руки баночку с «той» формулой на этикетке и хорошенько над ней подумать. Вот она. Да. Не зря она его задела. Тут что-то близкое к тому, что он искал, когда занимался клеем. Не совсем то, что ему нужно. Но это может послужить промежуточным звеном…

Давлеканов и Никулин, уже на директорской «Победе», ехали по замерзшей за эти дни реке. В машине было тепло, рессоры укачивали, Никулин дремал в уголке, а Давлеканов нет. Он был радостно взвинчен. В чем состояло значение этой поездки? В том, что он снова был «заряжен» своим силовым клеем, и пузырек с желтоватой жидкостью лежал в его нагрудном кармане. Он похлопывал себя по карману и думал о заводе и о директоре. Что-то есть в этом заводе очень необычное. А Васильев… Так Давлеканов представлял себе в детстве большевика. Тогда много было расклеено ярких плакатов, и больше всего ему нравился красный силуэт рабочего, большевика, который протыкает пузо черного буржуя на тонких ножках. И Васильев был такой же могучий и веселый, как тот, на плакате, только еще лучше, потому что на плакате была только красная тень, а Васильев живой, шумный, горячий!