Один
Шрифт:
– Посмотри на перекресток, – сказала вдруг Катя.
Я повернул голову.
– Что там?
– Не знаю… Почудилось, будто… Показалось, наверное…
Пока мы глядели в сторону, Минтай выволок из магазина новую партию детских вещей и игрушек. Куда он собирался их распихивать, я выяснить не успел. Счастливый будущий отец положил все в кучу, обошел машину и, улыбаясь, постучал мобильчиком в окно. Катя нажала кнопку, чтобы опустить стекло. И в этот момент с крыши магазина на крышу машины перескочил здоровенный гуль. Он схватил Минтая поперек туловища – и тот вскрикнул от страшной боли, вцепился в
Забрызганная кровью Катя беспрерывно визжала двадцать километров. Под ее ногами каталась голова Минтая. А я гнал и гнал машину, желая оказаться как можно дальше от этого проклятого города.
Расставание
Первый раз машина заглохла еще на трассе. Я сумел завести ее, вытащив «подсос» наполовину. По звуку определил, что проблема серьезная – двигатель троил и трясся, но с зажиганием вроде бы все было нормально. Заниматься диагностикой я не мог, так как догадывался, что сейчас по нашим следам спешат обращенные. Поэтому вернулся за руль и погнал машину дальше – на трех цилиндрах, работающих на обогащенной смеси.
Когда до съезда на грунтовую дорогу, ведущую к Николкину, оставалось минут пять езды, двигатель не выдержал издевательств, и моя верная «десятка» заглохла окончательно. Я посадил аккумулятор, пытаясь ее завести. Потом я собрал консервы, которые, видимо, добыл без нас Минтай, взял оружие, портфель с пищащими котятами, несколько шоколадных плиток и батарейки.
Катя так и сидела на месте, тряслась, закрыв лицо руками. Она была в шоковом состоянии, ни на что не реагировала. Я с трудом вытащил ее из машины. Попытался привести в чувство: орал на нее, тряс, даже хлестал по лицу. Потом просто сел на землю с ней рядом и стал разговаривать – тихо, спокойно. Про ребенка ее сказал, про то, что нам надо уходить, если она хочет его спасти. Уж не знаю, доводы мои подействовали или просто ровный голос ее успокоил – но Катя наконец-то меня заметила. Я заставил ее подняться. И мы пошли.
Я шагал и все пытался высчитать, когда же обращенные нас догонят. Потом стал оглядываться, хоть и понимал, что еще рано ждать преследователей. Какая-то фора у нас была – часов десять-двенадцать, может быть, даже сутки – но особо на это рассчитывать не следовало.
Катя вдруг села на краю дороги. Я обошел ее, заглянул ей в лицо, опять заговорил, объясняя, что мы не можем тут стоять, что за нами погоня, что только дома мы, возможно, сумеем спастись.
Глаза ее были пустыми. Но в какой-то момент она поднялась и пошла – как заводная кукла. Я поспешил за ней, молясь, чтобы она так и двигалась. Но, видимо, молился неправильно – мы и километра не прошагали, встали.
Теперь я не уговаривал, а ругался и бесился. Это подействовало – но опять ненадолго.
Так с черепашьей скоростью мы и шли. Где-то я подхватывал Катю, нес ее на плече, где-то мне приходилось ее толкать или тащить, теряя силы. Иногда на нее находило просветление, она
Я уж не знал, на что и надеяться. Чувствовал, что нагонят нас обращенные в чистом поле…
Когда мы, наконец, вошли в Николкино, я понял, что дальше так продолжаться не может. Уже темнело, так что надо было срочно что-то решать. И вариантов особых я не видел: либо мы встречаем обращенных здесь, либо я сейчас же прячу Катю, а сам налегке ухожу в Плакино к нашему дому.
Не знаю, что бы я решил сам. Но, когда мы ввалились в избу Марьи Степановны, Катя остановилась за порогом и огляделась, явно узнавая это место. Я взял ее за руку, отвел к кровати, заставил сесть – она все озиралась.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил я, хоть и не ждал ответа.
– Устала, – тихо сказала она. – Я очень устала.
– Нам надо идти дальше.
– Я не смогу. Давай отдохнем здесь.
– Сюда придут обращенные. Лучше бы нам встретить их в Плакине. Там и дом подготовлен, и порох есть в запасе. Там проще обороняться.
– Я не дойду, – вздохнула она. – Извини, Боря, но я не смогу.
– Ты можешь спрятаться здесь, – предложил я. – Обращенные пойдут за мной. Я разберусь с ними, а потом вернусь. Сможешь продержаться три или четыре дня?
– Я буду спать, – сказала она.
– Да, выспишься. Отдохнешь. Главное – сиди тихо.
– Я буду сидеть тихо. Оставь меня здесь.
– Ты уверена?
– Я буду ждать. Я не хочу никуда идти.
– Хорошо…
Я устроил ей убежище на чердаке – в небольшом закутке, куда Марья Степановна прятала ружье мужа перед приездом внуков. Место было укромное и крепкое, оборудованное прочной низенькой дверью. Я только пробил небольшое отверстие в крыше, чтобы впустить свет. Притащил два ведра воды, открыл консервы, убрал под стропила шоколад, сделал лежанку из тряпья. Я помог Кате забраться по лестнице на чердак, все ей показал, объяснил. И она вела себя вполне разумно, как мне тогда показалось. Только вдруг спросила:
– А где Миша?
Я растерялся. А потом опять заговорил о своем скором возвращении, о том, что ей надо сидеть тихо и что она должна мне кое-что отдать…
– Миша скоро придет? – спросила она, передавая мне то, что я у нее попросил.
Я кивнул.
– Да, придет. Скоро.
Я запер ее, завалил вход. Я убрал лестницу. Я закрыл обе входные двери, а сам выбрался через окно. И какое-то время бродил по улице перед домом, натаптывая дорожку, чтобы увести преследователей за собой.
А потом я увязал в куль нижнее белье и обувь Кати – то, что я у нее просил. И ушел из деревни, волоча этот куль за собой на веревке. Мне было нужно, чтобы запах Кати остался со мной.
Забегая вперед, скажу, что трюк с бельем сработал – и я спас Катю от обращенных.
Но, как потом выяснилось, этого было недостаточно…
В Плакине меня встречали – с визгом, с радостью, с бросанием под ноги.
Тощая Жучка, о которой я и забыл, налетела на меня, едва не опрокинула. А я чуть не зарубил ее с перепугу, приняв за какого-то мелкого обращенного, – уж очень темная была ночь.