Один против всех
Шрифт:
– Он занят, - коротко ответил Порфирин, - вечером освободится. Я его заменить не могу? Водочки попить, о жизни потрепаться - это у меня здорово получается!
– Да нет, спасибо, но пусть со мной свяжется, когда сможет.
– Хорошо, - кивнул Порфирин, и плавно затормозил у тротуара.
– Эрмитаж - сокровищница мировой культуры, как заказывали!
Справа возвышался Зимний дворец. Слева, по ту сторону дороги, горбатился «запорожец». Но фрегата «Ксения» у набережной не было…
* * *
Черных, Жора Вашингтон и Чистяков,
Дом был построен, наверное, одновременно с замком, потому что имел толстые стены и узкие окна-бойницы. Позже, когда надобность оберегать свои владения отпала, в доме соорудили второй этаж, разделив площадь дома на большие изолированные комнаты, а на первом этаже устроив кладовки с крюками для подвески звериных туш, сусеками для хранения зерна и даже мастерскую с горном и наковальней.
Замок, в котором во время войны находилась разведшкола, разбомбила союзная авиация, в буквальном смысле не оставив от него камня на камне. Огромных валунов, из которых когда-то был сложен замок, валялось повсюду множество, но ни один из них не стоял на другом, а обязательно лежал где-нибудь рядом. Все они постепенно зарастали мхом, травой и мелкими деревцами, прижившимися в трещинах каменных глыб, и в таком качестве навряд ли подходили в качестве строительного материала.
А один из пунктов договора аренды, насколько это помнил Чистяков, было поэтапное приведение замка в первозданный вид, которое арендатор развалин, герр Романов Н. В., обещал завершить к истечению срока аренды, то есть через 99 лет.
Чистяков поднялся в свою комнату, закрыл дверь и решил еще раз прослушать магнитофонную запись. Он поставил магнитофон на стол, достал лист бумаги, авторучку и приготовился слушать. Долгий рассказ о Швейцарии он перемотал, начал слушать с того момента, когда в разговоре впервые появилось слово «президент».
Так, сейчас он запросит наркоты, я уйду, оставив магнитофон включенным, придет Жорка Вашингтон и будет говорить о проблемах с «Мерседесом». Это можно не слушать, - и Чистяков потянулся уже к кнопке перемотки, как услышал торопливый Жоркин говорок:
– Петька, скот, вместо вас хочет, чтобы двойник его, а не вас…
И ответ Черных:
– Спасибо, Жора, я понял, давно понял…
– Суки, все - суки, - несколько раз повторил про себя этот немудрящий жизненный афоризм Чистяков.
Запись в магнитофоне давно кончилась, сначала едва слышно шуршала чистая, без записанных звуков, лента, потом заиграл орган, но не стройные аккорды хорала, а как-то плохо, неумело, по нескольку раз повторяя одно и то же место, а потом вдруг переходя совсем к другому, не связанному с первым. Где-то рядом стучали молотки или топоры, раздавались короткие, похожие на военные команды, фразы на немецком языке, должно быть один столяр-немец просил другого передать ему гвозди или молоток.
Чистяков слушал эти случайные звуки и размышлял о том, что все люди - суки, и поэтому жить в этом сучьем мире очень тяжело, приходится постоянно думать и вертеться, вертеться и думать. Такой удачный
А когда он, Черных, придет к власти, то первым его указом будет не указ о раздаче земли в частную собственность, а смертный ему, Петьке Чистякову, приговор. Можно, конечно, ликвидировать Черных самому или чужими руками, к подобным делам Чистяков уже привык, понятие «совесть» осталось где-то в советских временах, вместе с колбасой по два двадцать и водкой по три шестьдесят две.
В дверь стучали и стучали, видимо, уже давно и долго, потому что в ход пошли не только кулаки, но и ноги.
– Открыто!
– крикнул Чистяков и потянулся к магнитофону, и в это время на кассете зазвучала русская речь.
Сначала далеко - кто-то вошел в часовню, и звуки органа, молотков и немецкая командная речь перекрывали разговор двух русских, но русские приближались к магнитофону и их речь становилась все громче и отчетливей.
– Музыку слушаешь?
– раздался за спиной голос Вашингтона.
– Ну, - угрюмо буркнул Чистяков и выключил магнитофон.
– Вагнера слушаю, Рихарда, не знаю, как по-батюшке.
– А я тебя сдал, Петя, - сказал Вашингтон и положил ему на спину тяжелую ладонь.
Чистяков представил себе руку Вашингтона - темную с одной стороны и нежно розовую - с другой, как будто кожу туда пересадили с какого-то интимного места, где она была нежной и почти не пользованной. От этого, а главное - от предательства Вашингтона и его чистосердечного в этом признания Чистякову стало противно, и он резко дернул плечом.
– Убери руку!
– негромко крикнул он.
Так уж получилось - хотел крикнуть зло и резко, но в последний момент передумал и сбавил высоту голоса, а интонация осталась та же, что и у кричащего человека.
– Чего ты, Петя? Я же с тобой, - искренне удивился Вашингтон, - я ж тебе таким образом «мэсседж» передал.
– Чего?
– Ну, послание отправил, весточку. Сейчас так говорят - «мэсседж».
– Ни хрена не понимаю, какую весточку ты мне отправил, куда?
– Понимаешь, - Жора без приглашения сел на стул, даже переставил его по своему, спинкой вперед, - ты должен был узнать, что Женьке все известно о твоих планах, я пришел, увидел, что магнитофон работает, и сразу тебя заложил, а Женька подтвердил: да, говорит, я все знаю. Так ведь?
– Так, - согласился Чистяков.
– А теперь слушай. То, что он говорил тебе о замене Президента - правда. И про дельтаплан правда, и про похищение на трассе. Он и со мной об этом говорил, я ж должен Президента с лыжни сдергивать. Но что дальше будет - я не знаю, думаю, и тебе он этого не скажет. Это я к тому, что я - с тобой, и если придумаешь, как вместо Женьки встать, я тебе помогу. И еще, если честно, не хотелось от тебя пулю в затылок получить. Понимаешь?
– Понимаю.
Чистяков подумал немного, посмотрел в глаза Вашингтону и, не отводя взгляд, сказал: