Один из нас
Шрифт:
– Знаешь что?
– сказал он.
– Этого никогда не случится. Мы их все равно разобьем.
Я тоже думал, что мы разобьем их. Но меня просто подмывало заглянуть в бездну. Вот немцы займут всю страну, даже всю Сибирь - что тогда будет? Если кто останется из нас в живых, мы заставим себя умереть. Все умрем. Даже в моем дурацком воображении я не находил места для подневольной жизни.
– Ты не подумай, Коля, - сказал я.
– Мы, конечно, разобьем их. Просто на минуту я интеллигентом сделался.
– Интеллигентом был Ленин, - ответил Коля.
– Ты просто раскис. Давай лучше
Мы пристроились к песне.
Эх, махорочка, махорка!
Подружились мы с тобо-о-ой...
Поздно вечером, когда улеглись спать, - наши полки были верхние, друг против друга, - мы с Колей тихонько спели на два голоса нашу любимую песню "Трансвааль, Трансвааль, страна моя, горишь ты вся в огне". Между прочим, мы ее пели и тогда, в поезде, когда первый раз ехали в Москву из Прикумска, когда проводник прогнал нас с открытой площадки тамбура. Очень хорошая песня.
18
В Саранск поезд пришел на рассвете. Можно сказать, почти ночью. Потому что, когда мы пришли в красные трехэтажные казармы, чтобы переждать до утра, там, в коридорах, в табачном дыму еще стоял ночной сумрак. Переждать до утра было невозможно: одни только лестницы были свободны, а в коридорах - мы осмотрели все три этажа - вповалку лежали люди. Они лежали так тесно и в таком беспорядке, что негде было ступить даже одной ногой. И сплошь одни мужики, огромное количество мужиков. Они были в диком рванье. Никто, наверное, уже лет сто не надевал на себя того, что было на них сейчас надето. Они шли на войну, знали, что получат обмундирование, поэтому оделись в такую рвань, какую можно было достать только с трудом. Все они спали мертвецки. Смотреть на них было жутко, потому что это же те солдаты, которые должны были в конце концов остановить врага.
Картина была до того угнетающая, что мы не стали даже пытаться найти себе место, поскорее выбрались на воздух. Бродили возле казармы сонные и погрустневшие. Потом пошли в город, который уже просыпался, и слонялись там до открытия комендатуры. Комендант объяснил нам, как пройти в лагерь, к месту нашего назначения. Все это время то и дело перед моими глазами как наяву вставали коридоры, заваленные спящими людьми.
Лагерь стоял в лесу, в нескольких километрах от города. Зеленые шалаши с плоскими крышами, между ними вытоптанная трава, уже хорошо пробитые тропинки. В глубине дымилась походная кухня, чуть в стороне от шалашей - брезентовая палатка для командования. Когда мы пришли, в лагере стояла тишина, редкие мелькали меж деревьев и шалашей дневальные, несколько человек у походной кухни чистили картошку. Нас внесли в список, то есть поставили на довольствие, и развели по шалашам, а после обеда у нас уже были свои отделения, взводы и роты, и мы с Колей в составе отделения ушли на занятия. Народ весь был гражданский, одетый кто во что горазд, но молодой, непохожий на тех, что мы видели в казарме.
На следующее утро мы получили оружие. Оружие, правда, не настоящее деревянные палки с зеленой неочищенной корой и вместо ремней бельевая веревка. Но мы быстро освоили это оружие и лихо кололи им чучела, делали "на плечо", "к ноге" и другие несложные артикулы. Главное, мы были в строю. Нам понравилось на зорьке
Каждый день у брезентовой палатки собирались какие-то группы, оформляли документы и уходили из лагеря. Сначала мы не обращали на это внимания, но скоро нам стали надоедать наши деревянные, ненастоящие винтовки, кончились московские запасы, а в лагере кормили совсем плохо, не было питьевой воды, сводки по-прежнему были тревожными, и вообще все было не то. Мы стали приглядываться к палатке, томительно ждать своей очереди, когда и нас вызовут, чтобы отправить куда-то.
Может, потому, что мы жили в лесу, в глуши, война отсюда казалась бесконечно далекой. О ней напоминали только сводки да изредка забредавшие самолеты - то ли наши, то ли чужие, различать их мы еще не умели.
И оттого, что война казалась отсюда бесконечно далекой, но она все же была, тягостная нелепость нашего положения томила нас еще больше. Однажды, когда мы кололи своими палками истерзанные чучела из связанных прутьев, на полянке появился командир роты. Заметив его, отделенный подобрался весь и скомандовал:
– Отделение, стройся! Смирно!
– И, сделав навстречу идущему несколько великолепных шагов, отрапортовал: - Товарищ старший лейтенант, отделение занимается штыковым боем.
– Вольно, - сказал небрежно старший лейтенант.
– Вольно!
– отчеканил командир отделения.
Мы поломали строй и стали переглядываться между собой, делая всякие догадки. Каждую минуту мы ждали важных новостей. Поговорив с отделенным, старший лейтенант подошел к нам.
– Как держишь винтовку, товарищ боец?
– сурово обратился ко мне командир.
Я держал свою палку на плече, как удочку. После этого замечания я снял ее и поставил перед собой вроде посоха. Командир снова сделал замечание, повысив голос. Тогда я приставил палку к ноге и стал по стойке "смирно". Он оглядел меня с головы до ног, добавил:
– Постричь волосы!
Я снял кепку, провел пятерней по волосам и ответил миролюбиво:
– Да ничего, товарищ старший лейтенант.
Командир укоризненно взглянул на отделенного, потом снова начал смотреть на меня сурово, выжидательно. Я понял наконец, чего от меня хочет командир, и повторил приказание:
– Есть постричь волосы!
Он улыбнулся краешком губ и сказал:
– Вот это другое дело.
– Потом взглянул на Колю: - Тоже постричь волосы.
– Есть, товарищ лейтенант! Разрешите исполнять?
Командир вместо ответа приказал отделенному:
– В воскресенье отправить на стрижку в город. Продолжайте занятия.
– Товарищ старший лейтенант, - спросил кто-то из ребят, - мы что, всю жизнь тут воевать будем?
– Может быть. Мне ничего не известно, - соврал старший лейтенант.
Я по глазам заметил, что он соврал. А может быть, и действительно ничего не знал. Он ушел и ничего особенного, чего мы ждали, не сказал. И мы продолжали колоть и сбивать "прикладом" свои чучела.