Один из нас
Шрифт:
Но мы уже были у самого стола. И Витя уже перебивал начальника ровным заискивающим голосом. Первый раз я услышал, как говорит Витя заискивающим голосом. А он говорил одно и то же, одно и то же. Всего два слова. "Товарищ полковник! Товарищ полковник!"
– Ну что, товарищ Ласточкин!
– смягчился полковник. Мы переглянулись: оказывается, он знает товарища Ласточкина.
– Я же вам сто раз уже сказал: не имею права.
– Развел руками и тяжело опустился в кресло. Потом посмотрел на нас и вроде обрадовался чему-то.
– Вот еще знакомый, - сказал он и показал на
– Юдин, кажется?
Юдин уставился в пол и стал медленно краснеть. И вдруг военный человек, полковник, неожиданно для нас сказал:
– Господи! Ну что мне с вами делать? Садитесь.
И мы сели. Полковник совсем успокоился и сказал, что Ласточкину, поскольку он участник финской войны, подыщет военную работу. Что же касается Юдина, то пускай он не сетует. Белобилетник есть белобилетник. Он повторяет последний раз: ничего сделать не сможет. Остальные, то есть мы с Колей, будут вызваны, когда это понадобится.
– И не думайте, пожалуйста, - сказал он под конец, - что война кончится сегодня к вечеру. Хватит и на вашу долю. А теперь не мешайте работать. Будьте здоровы.
Когда мы вышли, Юдин угрюмо сказал:
– Все равно меня возьмут. Я же почти все вижу.
– И он прикрыл ладонью таинственный левый глаз, на котором было небольшое мутноватое бельмо.
– Может быть, - грустно ответил Витя.
– Все это придирки. Зачем придираться, когда идет война?
Через несколько дней Витю вызвали к военкому и дали боевое задание руководить курсами медсестер. Витя скрепя сердце согласился. Он переехал под Москву, где были организованы эти курсы, и нас стало на одного меньше.
Мы продолжали ждать вызова. Юдину ждать было бесполезно, поэтому он действовал. Действовал, как всегда, молчаливо и скрытно. Ночью работал, днем метался по каким-то местам. Однажды пришел возбужденный, радостный.
– Устроился, - говорит, - в отряд парашютистов.
Но радость оказалась преждевременной. Его опять забраковали. Но, видимо, не зря он считался среди нас самым умным и начитанным. В нашем классе, где мы спали на полу, появились таблицы, по которым медицинские комиссии проверяли зрение призывников. Где он их достал? Наверное, просто украл. Таблицы эти Юдин приколол к классной доске и начал тренировку. Отходил на определенное расстояние - он знал, на какое расстояние надо отходить, - и кто-нибудь из нас, чаще это делала Марьяна, показывал карандашом на какую-нибудь букву алфавита или фигурку. Юдин должен был назвать букву или фигурку. Сначала у него ничего не получалось. Потом он стал угадывать все чаще и чаще, пока не вызубрил наизусть все таблицы. Так удалось ему обмануть очередную комиссию, и он был зачислен в специальный отряд службы ВНОС - воздушное наблюдение, оповещение, связь.
Юдина обмундировали. В красноармейской форме - в гимнастерке не по росту, в пилотке, ботинках с черными обмотками - он был счастливым, молодцеватым и немного нелепым. Марьяна вертела его перед собой и все говорила:
– А правда, ребята, Юдин молодец? Вот пилотка только маловата. Ты обязательно, Толя, перемени. Слышишь?
Распрощались и с Юдиным. Он служил в своем ВНОСе где-то под Москвой, и Марьяна один раз уже ездила
Через неделю, в начале августа, получили повестки и мы - целая группа ребят, в том числе Коля, я и Лева Дрозд. Дрозд попал в артиллерийское училище, мы с Колей - в пехотное.
Но вместо училища мы получили назначение следовать до города Саранска, в какую-то запасную часть. Старшему группы вручили документы, и мы отправились на вокзал. До отхода поезда оставалось два часа, которые показались нам целой вечностью. Нас провожала Марьяна. Мы толкались на перроне, старались о чем-то разговаривать, но каждый, наверное, думал об одном: как сложится наша солдатская судьба. Ведь мы были уже солдатами, хотя еще и в своих гражданских пиджачках.
Один черненький такой крепышок подошел со своей девчонкой к старшему и попросил на полчаса отлучки.
– Мы сбегаем, - сказал он, - распишемся, тут недалеко.
И они, взявшись за руки, побежали расписываться.
– Зря, - сказал я.
– Почему же зря?
– вступилась за молодоженов Марьяна.
– А вдруг что случится? Убьют, например. Будет вдовой.
– Зачем ты говоришь глупости?
– Но ведь могут же убить?
– Перестань. Нашел о чем говорить.
Я перестал и извинился перед Марьяной за этот глупый разговор. Но Коля неожиданно продолжил.
– А я тоже бы расписался, - сказал он.
– Понимаешь? Одно дело сражаться вот так, а другое дело мужем. Когда у тебя за спиной родина и еще Наташка, жена твоя... Если удастся, обязательно распишусь.
– Ты прав, - сказал я и подумал: что же будет с нами?
Первый раз в жизни мне так хотелось знать, что будет дальше, хотя бы за день вперед, или за два дня, или же за целый месяц вперед.
Молодожены прибежали буквально перед самым отходом поезда. Даже не успели попрощаться как следует. Они раскраснелись и сияли от счастья. Только когда уже поезд тронулся и муж начал махать кепкой, жена не выдержала. Она пробежала немножко вслед за вагоном, потом остановилась и заплакала. А Марьяна крикнула нам:
– Обязательно пишите, ребята!
Долго мы смотрели в окна, а потом стали устраиваться. Ребята подобрались веселые. Все время шутили, даже над мужем немножечко посмеялись, так просто, по-дружески, не обидно для него. И перезнакомились незаметно, под шуточки...
Запели военные песни. А мне очень хотелось разговаривать, разговаривать с кем-нибудь, чтобы не думать одному черт знает о чем.
– Сколько продержалась Парижская коммуна?
– спросил я Колю.
Я и сам не знал, почему задал этот дурацкий вопрос. Коля повернулся ко мне и посмотрел как на ненормального.
– Ты что?
– Нет, правда. Сколько продержалась Парижская коммуна?
Тогда он ответил вторым голосом своим, но немного грубовато, рассерженно:
– Она и сейчас держится.
Мне не хотелось развивать глупый разговор, но в то же время я не мог удержаться, что-то подмывало меня.
– Коля! А что, если и нам срок отпущен какой-то? И будут потом вспоминать о нашей жизни как о светлом сне человечества. А?
Коля повернулся ко мне, и в глазах его шевельнулась тревога и отчуждение.