Одержимый
Шрифт:
Снаружи послышался нежный, едва различимый звук работающего мотора. Автомобиль загудел и стал постепенно удаляться. Вскоре звук растаял в морозном воздухе, и Сергей Константинович остался один. Немного отступил страх перед неведомым убийцей, и Романов смог сосредоточиться на деле. А дело было у него сейчас одно – избавиться от веревок, которыми спеленал его таксист. Или хотя бы от скотча, сковывающего ему рот. Сергей Константинович начал потихоньку шевелиться, стараясь отползти с того места, где лежал. Его манил дверной проем и еще железяки, которые валялись около двери. Можно было попытаться перетереть
Однако выполнить это намерение оказалось невероятно трудно. Замерзшее тело плохо слушалось, отзываясь дикой болью на каждое движение. Со стонами и слезами Сергей Константинович сумел перекатиться, переползти в сторону двери, одолев минут за пятнадцать сантиметров пятьдесят и окончательно выбившись из сил. Плача от бессилия и страха, он уронил голову на холодный пол и с отчаянием вспомнил, как глупо вел себя в аэропорту. Если бы он не поругался со своими, не уехал в одиночку, все было бы иначе. Но он был слишком взвинчен, весь свет ему был не мил, раздражение после командировки достигло предела. А почему? Кроме обычных факторов, прибавилось напряжение, вызванное звонком того полковника милиции. Он поднял бурю в душе Романова, извлек из глубин его подсознания то, что Романов давно и успешно пытался забыть, припугнул его и заставил ежеминутно ждать беды... Постой! Но ведь полковник предупреждал, что Романова подстерегает смертельная опасность! Значит, он не западню расставлял, а в самом деле пытался Романову помочь?! Ах, дьявол! До чего же все нелепо получилось! Вместо того, чтобы прислушаться к предостережениям, Романов стал ждать подвоха от милиции, а подвох ждал его самого и совсем в другом месте.
А ведь в кармане у него, кажется, до сих пор лежит мобильник. Если бы можно было дотянуться до него и хотя бы носом набрать 02! Увы, даже это было сейчас недостижимо. Оставалось только кричать, в надежде докричаться до полковника Гурова, которому он не поверил.
Романов попытался представить, что находится за стенами недостроенного стадиона, и вообразил себе заснеженную русскую степь. Торчащий из-под снега бурьян. Узкая дорога, теряющаяся среди белых просторов. Интересно, как далеко успели увезти его от Москвы?
А вдруг Полина и Слава Кобылкин уже хватились его и ищут? А вдруг полковник Гуров тоже включился в поиски? Он ведь сказал, что будет ждать возвращения Романова. Он намеревался с ним поговорить. Романов приехал, но исчез – этот факт не мог не встревожить Гурова. Он тут же начал поиски.
Размечтавшись, Романов почти забыл про боль и холод. Он привалился щекой к шершавому обломку бетона и закрыл глаза. Рыщущие по всем дорогам милиционеры представились ему так живо, что он улыбнулся.
Но разум еще не совсем оставил его. Сергей Константинович считал себя умным человеком и даже сейчас предпочитал смотреть на вещи трезво. Верить выдумкам, пусть даже самым соблазнительным, было сейчас не просто глупо, а смертельно опасно.
Он открыл глаза, застонал и попробовал снять скотч с лица, разорвав его об острый край обломка бетонной балки. Это оказалось совсем не тривиальной задачей. Тереться замерзшей воспаленной кожей о грязный, холодный камень было невероятно противно и больно. Но Сергей Константинович делал это, обдирая лицо до крови, свирепея от отчаяния.
Сергей Константинович не знал, сколько времени он сражался с неподатливым скотчем. Ему показалось, что прошло не меньше часа, прежде чем липкая полоска все-таки размахрилась и сползла с разбитого окровавленного рта. Камень тоже весь был забрызган кровью. Как сейчас выглядит его лицо, Сергей Константинович даже не пытался себе представить. Не в этом было сейчас дело.
Он еще не был свободен, но он уже мог кричать, звать на помощь. Но теперь его не слушались губы. Малейшая попытка издать какой-то звук кончалась болью, судорогами и кашлем.
– Я погибаю! – прошептал он, опять заливаясь слезами. – За что?! Что я тебе сделал, таксист?
На некоторое время Романов как бы впал в забытье. Холод все больше овладевал его плотью, пронизывал каждую клетку тела. Сергей Константинович начал дрожать как в лихорадке. Его трясло так, будто он лежал на вибрационном стенде. Держать голову не было сил, и она тоже мелко-мелко тряслась, ежесекундно ударяясь о цементный пол. Каждый толчок сопровождался болью. Романов решил, что он уже не поднимется.
Но отлежавшись и замерзнув до предела, он все же попытался действовать дальше. Тупо и настойчиво, извиваясь как червь, он продвигался к двери, сантиметр за сантиметром, уже даже не понимая, зачем он это делает. Теперь он вообще ни о чем не думал – ни о жизни, ни о смерти, ни о таксисте, ни о полковнике Гурове, ни о коллегах, – он просто пытался избавиться от боли, сделавшейся совершенно невыносимой. Он корчился от мерзлой пыли, роняя капли крови, и рычал, выл, плакал, жалуясь неизвестно кому.
За своими воплями Романов не сразу расслышал звук автомобильного мотора, возникший снаружи. Но все же услышал и замер, стискивая зубы. Мотор зафырчал совсем близко, потом смолк. Хлопнули дверцы. Романов, которого трясло как безумного, скорее угадал, чем расслышал этот звук по-настоящему. Тем более он не мог сказать, что ожидает его дальше. Почему-то мечта о полковнике, роющем землю в поисках тележурналиста, больше не беспокоила Романова. Он уже совсем не верил в нее, не получалось. Все было проще – таксист поменял машину, избавился от приметной, угнал что-то попроще. Круг замкнулся.
И все же Романов собрал оставшиеся силы и последним рывком еще на сантиметр подал свое тело к двери. И закричал – истошным звериным криком. Больше ему ничего не оставалось. Истратив на это весь свой «боезапас», он снова уткнулся лицом в бетон и, кажется, на какое-то время потерял сознание.
Потом в голове у него слегка прояснилось, и он услышал где-то неподалеку два грубых мужских голоса.
– Я тебе говорю, тут металла до гребаной страсти! Только вывози! И лучше всего сейчас, потому что зима, и никто сюда носа не показывает.