Одержимый
Шрифт:
– Точно. – Детектив-констебль посмотрел на часы. – Ешь быстрее. Мы уже опаздываем.
Гленн прожевал кусок сосиски и уныло сказал:
– Мне все же нужна экспертиза отпечатков пальцев и сломанного замка на чердаке. Без этого ничего не выйдет. И нужно, чтобы криминалисты попали в эту квартиру сегодня. Завтра приезжает ее дочь.
Они молча закончили завтрак, а когда проходили мимо игровых автоматов, Майк Харрис сказал:
– Слушай, я в полиции уже тридцать лет. Когда вернемся, поговори с Роном Саттоном из брайтонской команды криминалистов. Скажи, что ты от меня, и попроси сделать тебе одолжение. Он мне кое-чем обязан.
Гленн поблагодарил Майка и добавил:
– Я его знаю. Хороший дядька.
Из-за
– Ты занят в четверг вечером? Или у тебя вечерняя смена?
Гленн взглянул в зеркало заднего вида. По-прежнему поток машин.
– Нет. У меня вечерние смены с понедельника.
Детектив прибавил скорости, обогнав автомобиль.
– В четверг будут проводы одного парня в Лондоне. Я его сто лет знаю – еще на курсах детективов с ним учился. Перевели в разведслужбу департамента. Будет хорошая вечеринка с объездом всех злачных столичных мест. Думаю, закончим в Сохо у китаянок. Хочешь присоединиться? Может, завяжешь нужные знакомства – там будут большие шишки. Никогда не знаешь, кто может в один прекрасный момент тебе понадобиться.
– Да, я бы хотел прийти. Спасибо за приглашение.
– Пусть жена выдаст письменное разрешение.
– Нет проблем, – с лихим видом ответил Гленн, хотя в действительности они были: Грейс не была ревнива, но испытывала предубеждение против «мальчишников».
Будто прочитав его мысли, Майк Харрис посоветовал:
– Скажи, что тебе это нужно для работы.
– Я никогда не вру ей.
– Это и не будет враньем.
– И я не подкаблучник, понятно?
Харрис только улыбнулся в ответ.
Гленн почему-то воспринял его улыбку близко к сердцу.
– Честное слово, – настаивал он. – Я свободный человек!
– От вокзала Хоува в пять двадцать отходит поезд. На нем и поедем.
– А что надеть?
– Что-нибудь, на чем не видно следов от пива и губной помады.
64
Среда, 30 июля 1997 года, 8:35
«Защита ферзя ладьей» Ботвинника! Какой старый ход! Его вариант использовал Дипер Блю в третьей игре против Каспарова в 1997-м. И сейчас мой друг Юрген Юргенс сделал тот же самый ход.
Очень важно не бросать играть в шахматы по Интернету. Шахматы упражняют мозг, а меня беспокоят эти провалы памяти, которые случаются все чаще и чаще. Меня пугают те отрезки времени, которые проходят, не оставляя никакого следа. Из моей жизни выпала большая часть понедельника. Я забыл про женщину… про существо. Не отнес ей ни воды, ни еды.
Ну, не так уж я жалею об этом. Сучка, позволившая Майклу Тенненту проникнуть в себя, заслуживает еще и не такого.
Так что, может, я и не забыл о ней. Может, во мне взяло верх мое подсознание, и я просто наказал ее. Нам всем нужно время от времени выпускать того, кто живет у нас внутри. Пусть тоже скажет свое слово. Иногда мы выпускаем его, когда ведем машину на шоссе, и он неплохо справляется. Похоже, нам просто нужно немножко больше верить в себя.
В следующий раз Теренсу Джоэлю нужно спросить у психиатра об этих провалах памяти.
Сегодня плохая погода. Дождливое утро. Существо даже не понимает, как ему повезло, что оно находится в теплом, сухом месте.
Надо сегодня позвонить дилеру – я ему уже давно не звонил. Большие перемены на рынках. И еще нужно купить продуктов. И кончился растворитель, которым я смываю с рук машинную смазку. Я разбираю «альфу-ромео» этой суки, и руки постоянно пачкаются.
Я пока добр к существу. Я ему еще ничего не сделал, даже ни разу не испугал. У него есть матрас, еда, питье, мыльная вода, полотенце, высококачественная туалетная бумага. Для него все могло быть гораздо
Интересно, какое лицо будет у Майкла Теннента сегодня вечером, когда он услышит, как оно кричит?
65
Жирдяй рассказывал анекдот. Это было его обычное паясничанье перед классом – все уже сидели на своих местах, но учитель еще не пришел. Его звали Мартин Уэббер.
Рыжая голова, веснушки, маленький крысиный рот, по-хомячьи наеденные щеки. Анекдоты он рассказывал писклявым, режущим ухо голосом.
Тот анекдот, который он рассказывал сейчас, все уже слышали – и от него же. Томас Ламарк помнил его, остальной класс – нет. Что с дебилов возьмешь.
– Один ирландец по имени Пэдди хотел покончить жизнь самоубийством, выпрыгнув из подвала!
Класс взревел от смеха, а Томас не понимал, над чем они смеются. Человек хотел покончить жизнь самоубийством. Это печально, а не смешно. Человеку не хватило ума понять, что для того, чтобы убить себя, он должен прыгнуть с достаточной высоты. Кажется, их веселье подогревалось тем, что это был ирландец. «Ирландцами» почему-то называли всех недалеких людей, но Томас не понимал почему.
– До Томаса не дошло! – сказал Джастин Уаттс-Уэстон.
– Господи, ну и тупой же ты, Томас! – поддакнул Тони Диккинсон. Он почти сполз со своего стула, чтобы расположить свое лицо как можно ближе к Томасу, и, брызгая слюной, заверещал: – Тупой, тупой, тупой! Дурак! Дурак! Дурак!
У Диккинсона были ершистые светлые волосы, курносый нос и выпученные, как у лягушки, глаза. Как-то Томас задумался, что будет, если он чиркнет по одному из них бритвой. Она лежала у него в парте – скульптурный резец «Стэнли». Это было бы так легко…
– Эй, маменькин сынок! Если твоя мамочка такая звезда, почему у нее в этом году не вышел новый фильм? – продолжал дразниться Диккинсон. – Мой папа говорит, что про нее уже все забыли.
Еще секунда, и Томас набросился бы на Диккинсона, но тот вдруг сел прямо за своей партой, а в классе стало тихо, потому что вошел мистер Лэндимор, учитель истории.
Томас не отводил от Диккинсона налитых кровью глаз, в это время мистер Лэндимор начал писать на доске, но Томасу нечему было учиться у этого глупца: он уже знал историю куда лучше его.
Он приподнял крышку парты и стал смотреть на еще живую, шевелящуюся муху. Неожиданно она закружилась на месте – из-за отсутствия крыльев беззвучно.
Еще раньше он под увеличительным стеклом, с помощью пинцета и резца отрезал ей крылья и лапки. Он опустил крышку парты и записал в тетради: «Все мухи жужжат, а эта кружится». Вот это смешно.
Уэббер явно не читал «Анатомию» Генри Грэя. Томас отыскал ее в кенсингтонской библиотеке и прочел от корки до корки, запоминая каждый рисунок. Теперь он легко мог прооперировать одну из почек Уэббера. Было бы здорово поймать его, усыпить, вырезать ему почку, зашить и отправить домой. А потом прислать вырезанную почку его родителям. Он проработал план действий в деталях. Эта идея ему очень нравилась.
Почти так же, как идея полоснуть по лягушачьему глазу Тони Диккинсона бритвой.
Интересно, Мартин Уэббер завертится, как муха, если отрезать ему руки и ноги?
– Мяч, идиот! Мяч! Подай мяч, идиот!
Снова Диккинсон. Площадка для игр, на которой они должны были находиться во время утренней перемены, была местом пытки.
Мать недавно сказала Томасу:
– Ты же понимаешь, Том-Том, что у тебя не все в порядке с головой. Понимаешь?
Да, он понимал. Что-то у него там было не так, но, кроме него и матери, никто об этом не знал. Это была их тайна, в которую они посвятили доктора Брукмана с Харлей-стрит. Доктор Брукман давал ему лекарство и наблюдал его, но теперь они ходили к нему гораздо реже, чем прежде. Он и его мать знали, что доктор Брукман тоже никому ничего не скажет.