Очки для секса
Шрифт:
— Какие у Вас яблоки красивые! — Аня научилась даже зубочистку делать поводом к общению.
— Бери, красавица, самые лучшие отдам! — на вид торговец был русский, но говорил с акцентом.
— Откуда яблочки? — Аня взяла небольшое яблоко и попыталась распознать его аромат.
— С Казахстану, — продавцу нравилось, что покупательница не спешит и со знанием дела присматривается к товару.
— А сами Вы тоже из Казахии?
— Я с Казахстану, дочка, пять лет, как уехал, жить нехорошо там стало.
— Верю, что жить там плохо стало, а вот что яблоки оттуда — сомневаюсь. На апорт они мало похожи…
— Права, дочка, не казахские они. Хорошие, но не казахские.
— Я помню казахские. Мама привозила в детстве — огромные и очень
— Да, дочка, — говорит человек почти со слезой, — яблоки из детства и с родины ни с чем не спутать… Тебя как, дочка, зовут?
— Аня, а Вас?
— Тычбеком зови, и не выкай. Я старше, но простоту люблю. Хорошее у тебя имя, девочка, — Тычбек стал перебирать яблоки, — возьми вот яблочко — угощаю. Пусть не казахское, всё равно витамин в нем есть. И за слова хорошие тебе спасибо. Еще приходи, Аня. Для тебя завсегда гостинец будет! Хоть яблочко, хоть другая фрукта, что буду торговать — такой гостинец и будет!
— Смотри, не пожалей, Тычбек! — Аня смеялась. — Я буду часто приходить!
— Да хоть каждый день ходи! Если меня здесь нет — скажи, что Тычбек прислал, что уговор у нас — и гостинец тебе будет, — Тычбек был горд, что с его словом здесь считаются.
Одно яблоко гораздо вкуснее, чем когда их много. А подаренное яблоко не сравнить по вкусу с купленным, хотя, конечно, уступает скраденному… Всё было, как сказал Тычбек. Когда его не было за прилавком, то заменявший его душевный соотечественник спрашивал: «Ты Аня?» И, получив утвердительный кивок, выдавал Ане фрукты. Так была налажена регулярная благотворительная витаминизация. А по ее завершении Аня отправлялась бродить дальше.
Еще у Ани не было никакого желания оригинальничать. Как туристка первого-второго дня, она шла одними и теми же маршрутами. То на Патриаршие, то на Арбат. Потом могла сделать круг, прогуляться новым маршрутом, но на следующий день опять шла или на Патриаршие, или на Арбат.
На Патриаршие можно ходить разными дорогами. В одну из первых прогулок она пошла по Малой Бронной. Шла-шла и наткнулась глазами на «Окно в Париж». Она здесь уже была. И не одна. Подумала: «Зайти — не зайти?» Потянуло зайти. В магазине всё та же узнаваемая красота. Вещицы, без которых, кажется, жить невозможно. И купить их надо обязательно все. Показалось даже, что вещи и сегодня всё те же, что были тогда.
Они забрели сюда с Глебом. Это для нее он был Мистер Комфорт, а все знали его под именем Глеб. Ей милостиво выделили 10 минут на осмотр достопримечательностей магазина. Они спешили в ресторан. Спорить было бесполезно, да ей и самой хотелось есть. Поэтому Аня понеслась по залу, ахая и охая. И вдруг остолбенела. На стуле как-то случайно висела оранжевая тряпичная сумочка. С большим оранжевым цветком. Она ничего не сказала, даже не посмотрела на Глеба. А он молча уже шел к кассе. Ему не надо было объяснять, что значит этот внезапный приступ столбняка. Дешевле просто купить — это было выяснено опытным путем. Пока она активно двигалась и лепетала, можно было быть спокойным. Особенно если в магазине был диван и приносили напитки. Но внезапный приступ столбняка и немоты значил только одно: Аня не уйдет отсюда без этой вещи. Ни за что. И лучше не обсуждать и не спорить. Однажды ему удалось увести ее без покупки при аналогичных обстоятельствах, но наутро он поехал к самому открытию магазина, потому что… Ну, просто ему захотелось сделать Ане приятное. Сюрприз, так сказать. Ему было непонятно, но очевидно, что с некоторыми предметами у нее возникает какая-то кармическая связь, прочность которой лучше не испытывать. В общем, они вышли из «Окна» с песней. Пела, конечно, Аня. Ей почему-то вспомнился мотив песенки «Коричневая пуговка лежала на дороге». Аня смеялась и пела: «Коралловая тряпочка, и на ней цветочек — это любимая сумочка моя…»
— Как ребенок, — Глеб не мог согласиться, что и
— Ты только посмотри: сколько позитива и витамина С в цветочке, не говоря про всю сумочку! — Аня уже боготворила эту оранжевую тряпочку.
— Надеюсь, съесть ты мне ее не предложишь, — Глеб озирался по сторонам и пытался понять, туда ли они идут, — когда я попрошу передать апельсин.
— Трудно сказать, — Аня сделала вид, что задумалась, — обещать тебе ничего не могу… Да, извини, дорогой, обещать не могу…
Он всегда любовался, когда она была такая странная. Ему очень хотелось заглянуть в ее голову и понять, что там происходит, почему она так говорит, так думает… Как она думает? Как? Это же не мысли! Это вообще непонятно что… Но это так его заводит…
Утром Глеб подарил Ане кораллы. Яркие бусы и браслет — точь-в-точь к ее новой любимой тряпочке-сумочке.
— Глебушка, — Аня потянулась под одеялом, — спасибо, дорогой, они — волшебные. Теперь я точно не стану тебя принуждать есть сумочку… Одну… А только вместе с бусиками и браслетиком! — Аня прыгнула на Глеба, как кошка. И очень нежно поцеловала.
Эти ее прыжки и резкие переходы от безумия к нежности он тоже любил.
Так было тогда, а сейчас Аня пришла сюда и всё это вспомнила. Ходила, смотрела на вещи. Увидела стул, но сумочки с цветком на нем не было. И тут ее осенило: оранжевая радость осталась у Глеба. И другую такую купить уже нельзя. Настроение испортилось. Она вышла из магазина. Мозг менеджера еще по привычке пытался решить задачу, операция получила название «Спасти рядового Сумочку-Цветочкина», даже был намечен план действий. Но тут она вышла к пруду. Увидела людей, деревья и поняла, что рядовой Сумочка-Цветочкин ей не нужен. Пусть вещица, богатая витамином С, будет там, где она есть. Надо, по возможности, оставлять после себя воспоминания, богатые витаминами.
И она пошла прочь от воспоминаний. Туда, где картины, — на Арбат. Да-да-да! Эти картины ей нравились. Особенно у одного художника, который часто оставался дольше других. Размытые силуэты Москвы. Очень светлые и прозрачные. Очень хотелось купить. А если начистоту — очень хотелось получить в подарок. Хотя бы маленькую — самую маленькую картину!
Когда Аня остановилась в третий раз, он, художник, заговорил:
— Понять не могу, то ли с работы этим путем ходишь, то ли специально заруливаешь?
— Специально. Нравится мне тут.
— Так уж нет почти никого!
— А мне Ваши нравятся. Светлые картины и прозрачные. Весна в них живет. И улыбка.
— Угадала! Какой я — такие и картины выходят. А берут их мало почему-то. Может, улыбок людям и без моих хватает. Или ни к чему они. Я складываюсь уже, помоги до мастерской донести?
Художника звали Петр. Внешне он на художника походил мало. В нем ощущалась не тонкая нервная энергия, а энергичность крепкого хозяйственника. Причем хозяйственника не только в переносном, но и в прямом смысле. Внешне он очень был похож на завхоза или на прораба — невысокий и плотный до полноты. Круглое лицо, торчащие уши и маленькие светлые глаза — это то, что бросалось в глаза. А еще в глаза бросалось, что он старательно прячет руки. И тем самым только притягивает к ним взгляд. Хотелось сказать: «Ну и что! Подумаешь пальцы-сардельки! Есть пианисты с такими пальцами — и ничего! Играют, да еще как! А для художника — это вообще не важно… Ну, смешные чуть-чуть такие пальцы-сардельки. Они же не выбиваются из облика, они очень даже органичны — и пузику, и вообще». Аня даже хотела у него спросить, чьи это картины он продает. Потому что очень они были разные: Петр и его картины.