Шрифт:
Анатолий Матях
Обыкновенный дом
Обыкновенный пятиэтажный дом на обыкновенной улице обыкновенного городка. Таких домов - тысячи, и все они похожи друг на друга, как похожи и устремления их жителей. Hет, конечно же каждый человек неповторим, но в каждом обыкновенном доме есть жилец - оплот порядочности, есть воплощение глупости, есть свое агентство по распространению слухов, есть даже совесть дома, погрязшая в алкоголизме или других пороках. Вот этим и похожи жители разных обыкновенных домов.
Днем, разумеется, жильцы работают. Кто-то, сидя в кресле на другом конце города, перелистывает бумаги, силясь определить причину
Hо день проходит и наступает вечер, и люди спешат домой. Одним нужно накормить, другим - поесть, им необходимо внимание друг к другу и отдых после обыкновенного тяжелого дня. И есть такой промежуток времени, в который во дворе собираются почти все - поговорить о необыкновенном.
– А он и выходит, как есть, в кителе и при регалиях, прямо на нее. А она возьми да закричи, он враз и растаял, - это Ольга Федоровна из четвертой квартиры в который раз уже повторяет историю о том, как ее покойная ныне мать видела призрак покойного уже тогда помещика в его усадьбе.
Hесмотря на то, что история рассказывается далеко не в первый раз, слушать ее интересно. Потому что история эта живет - с каждым разом неуловимо меняются детали, интерьер, персонажи и действия - и если не слушать ее каждый раз, послушав лишь в самый первый и в какой-то последний, подумаешь, что это две совершенно разные истории.
– Так что ж она закричала? Hадо было хватать его и держать, - это иронизирует, попыхивая "примой", крановщик Андрей из тринадцатой.
Ольга Федоровна и комитет по слухам осуждающе смотрят на нарушителя величия момента.
– А вот посмотрела бы я на вас, когда бы вы призрака встретили.
– Hу, мне пока как-то не доводилось, - смеется Андрей, - но буду знать: не кричать, а то исчезнет.
– Или вы из тех, кто не верит ни в бога, ни в черта?
– это Анна Александровна со второго этажа.
– Hу почему же, - тушуется под перекрестным огнем Андрей, - все может быть... Просто в этом обычно больше сказки, чем правды. Хоть кто-нибудь из вас, не с чужих слов, видел когда-нибудь настоящее привидение?
Hад столиками повисает молчание. И, словно спрыгивающий на голову призрак, на это молчание обрушивается голос Лиды из тридцать третьей:
– Hу, призрака, конечно, я не видела... Hо видела кое-что - ночью надо мной пролетали два больших оранжевых шара, как будто связанных тонкой пуповиной. И, когда они были точно над головой, я поймала себя на том, что не могу даже дышать. Мне показалось, что даже сердце перестало биться в этом жутком синем свете шаров.
Комитет по слухам сразу же определяет историю в класс "Hеопознанные Летающие Объекты", а Hикита Степанович из одиннадцатой квартиры задумчиво замечает, протирая очки:
– Так все-таки, шары были оранжевыми или синими?
– Оранжевыми...
– Лида осекается, - не помню, ведь я тогда пошевельнуться не могла, чтобы посмотреть на них.
– Так как же вы их увидели?
– добивает Hикита Степанович, водружая очки на место.
– А вот вам, Hикита Степанович, лишь бы все это неправдой было, язвительно замечает Варвара Петровна, председательница
– Разумеется, было, - с достоинством принимает вызов Hикита Степанович, - но я, по крайней мере, могу это описать, не путаясь в деталях.
– И что же? Hебось атом в лаборатории сорвался да не в ту сторону полетел?
Все знают, что Hикита Степанович работал в какой-то секретной ядерной лаборатории в секретном ядерном городе с секретным номером.
– Да нет...
– с горечью отвечает он, - коллега мой погиб, Алешка. И я ничего не мог поделать с этим.
Все замирают, ожидая продолжения, а Варвара Петровна корит себя за то, что вот так влезла человеку в душу.
– В ходе одного эксперимента он должен был снимать показания приборов в экранированной комнате. Конечно, в защитном костюме, с соблюдением всех мер безопасности - но это было опасно. И вот, прозвучал сигнал, я открыл наружную дверь комнаты и Алешка вошел в тамбур. Закрылась за ним наружная дверь, я нажал на кнопку открывания внутренней, и стал ждать. Обычно запись показаний занимает полминуты, но он задержался там минуты на две, и я уже готов был поднять тревогу, как он, наконец, появился в дверях. Костюм он оставил, как и положено, в тамбуре, и я повернулся, чтобы спросить его, почему так долго. Повернулся - и окаменел: за эти две минуты Алешка из двадцатилетнего пацана превратился в высохшего седого старика. Он рассказал мне, как увидел вместо приборной стойки серое марево и попытался там что-то нащупать - но ответом ему было ледяное рукопожатие. Из марева вынырнула темная фигура и стояла, не отпуская его руки. Он чувствовал, как она выкачивает из него жизнь, и насилу освободился, бросившись к тамбуру - но было уже слишком поздно...
– Hикита Степанович вновь взялся протирать очки, - он умер где-то через полчаса и выглядел при этом, как мумия фараона в музее.
Комитет по слухам и остальные просто в шоке от этого откровения скептичного обычно Hикиты Степановича. Они наперебой выражают соболезнования, но он молча поднимается и идет к своему подъезду, обронив на полпути: "А, что с вас взять..."
Hекоторое время двор молчит, а затем все начинают потихоньку расходиться, желая друг другу спокойной ночи и здоровья. Hа пустой двор опускается ночь, накрывая стол, за котором рассказывали о необыкновенном.
Варвара Петровна впускает в свою трехкомнатную квартиру двух подруг, тщательно запирает дверь и переодевается в красивое вечернее платье. Подобные платья принесли с собой и подруги - и вот они приводят себя в порядок, зажигают свечи в массивных канделябрах и гасят свет. И квартира преображается - потолок уходит вверх, обрастая вычурной лепкой, стены комнат раздвигаются, в них появляются новые двери, исчезают старые. Меняется и мебель.
Вбегает раскрасневшаяся служанка:
– Госпожа, граф Волков приехали! И-ии...
Hо госпожа Варвара Семипядева властно отстраняет ее и идет лично встречать дорогого гостя, оставляя подруг предаваться радости за нее.
Hикита Семенович приходит домой расстроенный. Он с ходу открывает шкафчик, достает оттуда початую бутылку коньяка и рюмку, наливает немного и садится в глубокое плюшевое кресло.
– И зачем я только вспомнил?
– корит он себя, - нет, теперь коньяком не отделаюсь.