Объятье Немет
Шрифт:
Голос звучал будто отдельно от тела. Да и как мог Лайлин говорить, если был забальзамирован? Это являлось, впрочем, не самым важным вопросом сейчас. И все же Ати никак не мог перестать о том думать. Откуда шел этот скорбный голос?
– Подвел не только тебя. Швец варази, знаю, не может не держать на меня зла.
Ати вспомнил кипящую ярость Меддема Зарата, его мучения после смерти Карраш, торжество от дядиной неудачи и спокойное прощальное обещание и подумал, что бальзамировщик зла не держит. Свое зло он положил на одну из множества полок,
– Не молчи, - упрекнул Лайлин.
– Тебе ведь известно, что в том не было моей вины. Она дала понять, что видела вас. Тогда, в Доше.
Тут Ати не ответить уже не сумел.
– Она?
– Та, что мучит меня. Та, которой я проклят теперь служить вечно. Немет, - выдохнул, выплюнул дядя, содрогнувшись истерзанным телом. И замер, словно боясь призвать.
Так, значит, у твари, что подстерегала их в Доше, имелось имя.
Первая растерянность ушла, но Ати все равно не верил, что это действительно происходит. И в то же время усомниться не мог. Так близко стоял к нему дядя, так отчетливо все было вокруг.
– Почему?
– Ты спрашиваешь меня почему, - прошептал Лайлин в ухо племяннику, как будто хотел поверить самую темную тайну.
– И, вижу, считаешь, что судьбу я свою заслужил.
Ати смутился - и поразился такой проницательности. А ведь говорили они в темноте, его лица дядя не мог разглядеть. Хотя откуда узнать, на что Лайлин способен? Он, умерший, но не мертвый.
– И здесь ты прав. Того, что произошло со мной, я достоин. Хоть и произошло оно по ошибке.
– Но... Что это за судьба?
– Ати вдруг понял, что зябнет. Ведь перед тем, как Лайлин окликнул его, разделся, собираясь лечь спать. Тут его пронзило осознание.
– Ты ждал нас сегодня? Знаешь, что отец здесь? Я сейчас его позову.
Фигура за окном дернулась, рванулась навстречу. Решетка разделяла их, и все равно Ати отшатнулся, когда черная, встрепанная тень встала за ней.
– Не надо! Не надо, я тебя заклинаю, - взмолился дядя.
Ати порадовался - а потом пожалел, - что погасил все огни. И все же пальцы он видел, обхватившие бронзу. Даже ночью они не сошли бы за пальцы живого, и, кажется, не хватало одного или двух.
– Хорошо, - согласился он, хотя не понимал. Разве не лучше бы было увидеться с братом? После всех этих лет?
Лайлин, похоже, сомнения угадал.
– Мы с Болусом были очень дружны. Раньше, когда я еще не отправился странствовать. Стояли друг за друга горой. Но с тех пор прошло много лет. Для него это станет ужасным ударом. Я не могу так поступить с ним. Или... Он знает, что случилось тогда?
Тут Ати был должен признать, что правды отцу не сказал. И все-таки он бы хотел попытаться
– Болус для меня ничего сделать не может, - продолжил угадывать дядя.
– А раз так, пусть верит, что я умер тогда.
В этом был свой резон. Помолчав, Ати спросил:
– Если так, зачем ты пришел сюда?
– И, утвердившись в уверенности: - Зачем ты пришел ко мне, дядя?
Задал вопрос - и с ужасом посмотрел на Лайлина. Глухо, с отвратительным треском ударились о камень кости, когда тот упал на колени.
– Отвези меня назад в Фер-Сиальце! Я знаю, швец варази должен обрезать нить. Не нам с тобой должен, а тем, кто дает силу его игле. Знаю, что душа одной из его хида - в брюхе Немет, а он в ответе за всех, кто ему служит. Отвези меня, чтобы он исполнил свой долг, а я, наконец, упокоился. Годы и годы иначе страдать еще мне.
Не получив ответа, Лайлин протянул сквозь решетку руку. Жалкий, нищенский жест! Как знать, не случалось ли ему и правда молить о милостыне в эти годы. Ведь как-то же он проделал путь до Гиданы.
Сомнение, всколыхнувшееся в Ати от этой немыслимой просьбы, не улеглось. Напротив. Сочувствие он ощущал, но как будто со стороны, как чье-то чужое. На самом же деле думал только о том, что верить дяде не может.
– Пожалуйста, встань.
Но Лайлин не слышал. Повиснув на решетке, - не человек, сборная кукла, - он заговорил, легко покачиваясь. Голос его, однако, словно споря с убогостью тела, был свободным и чистым, и Ати снова спросил себя, как такое возможно.
– Если бы ты только знал, какие острые у нее зубы! Но даже ими она не смогла перегрызть нити, которыми пришита моя душа. И тогда, разозлясь, что у нее украли добычу, стала жевать меня и терзать, чтобы подчинить своей воле. И подчинила. Кто вынесет такую боль? Я не вынес... Так, не сумев проглотить, она измыслила мне кару не хуже. Сделала меня своим орудием, опозорила меня и в посмертии, заставив совершить то, чего я бы не совершил никогда, и люди, почитавшие меня при жизни, теперь меня ненавидят, теперь меня презирают и ищут отмщения, как худшему из врагов. И вот теперь, наигравшись, она выплюнула меня, оставив странствовать, изжеванного, по земле. Сколько прослужит мне еще это тело? Сколько скитаться мне, прячась от живых людей? Ведь явиться им я не могу, она подобного не позволит. А когда плоть эта, наконец, распадется, когда разойдутся стежки, она окажется рядом, чтобы сомкнуть на моей душе зубы - в последний раз.
Ошарашенный, переполненный изобилием этого монолога, Ати ухватился за первое, что запомнил. Что слушать Лайлина не хотел, уже позабыл.
– Кто-то хочет тебе отомстить?
– Хотят многие, - признал скромно дядя.
– Я прожил жизнь не без ошибок. Но все они давно потеряли мой след. Те же, кто нет, узнали о смерти и восторжествовали. Однако люди, которым я сейчас навредил здесь, в Гидане - навредил против воли!
– знают, что путь мой не завершен.