Обрученные судьбой
Шрифт:
Ксения заметила, как Марфута, отряхнув остатки ягод с рук и вытерев ладони о юбку сарафана, в очередной раз дотронулась до груди, проверяя, все ли в порядке с сарафаном и поневой {5}, не мокры ли.
— Я уже жалею, что взяла тебя с собой, — вдруг честно призналась она своей девке, которую уже давно считала скорее подругой, чем прислужницей. — Что скажет твой муж на то, что ты уехала со мной? А Василек без тебя как же?
— Ну, за Василька будь покойна, — ответила ей Марфута. — Уж третья година пошла на этот соковик {6}. Пора бы уже от груди-то отвыкнуть. А то все сосцы сгрыз-то… — она запнулась, вспомнив, с кем именно говорит, покраснела. Марфа знала вот уже несколько дней, что
— И тем паче, свекровка моя за ним походит, покуда я в отлучке. Ты же знаешь, какая у меня свекровка. Матушка моя вторая, истину говорю. Удача мне с ней! Ну, а что касается муженька моего, то и тут я не особо боюсь. Побить — побьет, вестимо, без этого никак. Но он ведь не так…
Она снова запнулась, заметив, как побледнела Ксения, побелела лицом, несмотря на духоту, стоявшую в возке, и сама вдруг ощутила дикий страх, предчувствуя, как встретит боярин свою непокорную супругу. Она-то, как никто другой, ведала, что творит этот зверь с Ксенией, знала каждую отметину — и на теле, и в душе своей боярыни. Они все проходили со временем (только небольшой шрамик остался около виска, едва заметный), оставляя следы лишь в памяти, но вскоре новые возникали на их месте, и тогда Марфута тихо плакала ночью, в очередной раз вернувшись из светлицы своей хозяйки.
Ксения же постаралась отогнать от себя мысли о будущем, снова выглянула в оконце в щелку, стала наблюдать за переправой. Чтобы пораньше достигнуть усадьбы мужа Ксении, было решено не ехать несколько десятков верст до моста, а перейти реку здесь, в самом узком ее месте, по словам воинов вотчины, хорошо знавших эти места.
Ратники уже рубили кустарники, дабы выложить дно речушки густыми ветками, сделать небольшой брод, чтобы было можно перевезти возок, не пустив мутную воду выше больших колес, не замочить ног сидевших в нем женщин. Повозку остановили подле речушки, причем, по велению Федора поставили таким образом, чтобы та находилась не под палящим солнцем, а пусть и в небольшой, но в тени.
Будь Ксения еще девицей Калитиной, она бы вышла ныне из возка, чтобы размять затекшие за долгое время путешествия ноги, прогулялась бы по небольшому лужку по другую сторону дороги, собрала бы полевые цветы, а быть может, даже осмелилась бы удалиться подальше от воинов, занятых подготовкой переправы, скинуть поршни {7}из мягкой кожи и опустить ступни в холодную воду. Ах, как было бы благостно! Как было бы хорошо еще снять с головы кику, что ныне так давила тяжестью своих украшений на голову, оставшись в одном повойнике {8}! Она по-хорошему завидовала Марфуте, которая была избавлена по своему положению от необходимости носить кику, а была сейчас только в убрусе {9}из легкого льна.
Но Ксения была уже мужней женой. Она знала, что лучше не давать своему супругу лишнего повода для очередной претензии. Ведь тот определенно будет спрашивать своих людей, как вела себя боярыня в этой поездке, куда и насколько удалялась от возка, не одна ли случайно, вызнавая самую малейшую деталь, чтобы поставить в вину своей супруге.
Потому она осталась в возке, лишь позволила себе снять поршни с запотевших ног, поджать под себя ноги на сидении. Марфута протянула ей кусок холстины, край которого намочила в воде, уже спустившись к реке и вернувшись обратно к возку, и Ксения с наслаждением протерла лицо, шею и часть груди, засунув мокрую холстину глубже за ворот поневы.
— Никогда не думала, что скажу это, но порой я хочу, чтобы мы поскорее вернулись в усадьбу, — проговорила Ксения, оправляя поневу. — В тереме так хладно ныне должно быть…
Марфута лишь вздохнула, выбираясь из возка и направляясь снова к речке, чтобы
Хотя, задумалась женщина, протирая холстиной грудь, мокрую от пота и молозива, уже еле сочившегося из сосков, быть может, боярин и испугается гнева сотника Калитина, ведь она знала, как любит сестру Михаил. Да еще и неизвестно, как бы поступил сам боярин Калитин, доведись ему узнать о том, что происходит в стенах усадьбы мужа Ксении, и как страдает его дочь от своего беспутного и гневливого супруга.
— Ох, Господи, велики грехи наши, рабов твоих, — прошептала Марфа и скоро перекрестилась. Вдруг где-то поодаль хрустнула ветка, и женщина выпрямилась, прижимая к груди ворот поневы. Она напрягла слух, тщательно вслушиваясь в звуки, что доносились до нее через заросли кустарника, но кроме перекрикиваний ратников, приказов Федора, ржания лошадей да стука мечей об толстые ветви ничего не разобрала. Может, подглядывает кто за ней через густую листву, затаившись будто зверь лесной? Ишь, Ирод каков!
Женщина быстро зашнуровала поневу и, едва сдерживая гневные ругательства, направилась прочь из тени обратно на дорогу. Она огляделась по сторонам, надеясь вычислить своего обидчика. Ежели это был Федоров ратник, то так и быть, промолчит она, но коли это из вотчины воин, то худо ему придется от кулаков мужа Марфы, сотника боярского. Но нет, все были тут, у дороги, все мужчины были при деле.
— Шустрый подлец! — женщине ничего не оставалось, как вернуться к возку да забраться внутрь, где изнывала от духоты Ксения.
— Ну, что там, Марфута? — обратилась она с надеждой к женщине. — Скоро ли двинемся в путь? Мочи нет сидеть на такой жаре в возке.
— Ой, твоя правда, боярыня. Жара-то нонче какова! Кабы хлеба не посохли-то, — откликнулась Марфута. — Ну, не дай Бог!
— Не приведи Господь, — повторила Ксения, и обе женщины в испуге перекрестились. В памяти обеих еще было живо воспоминание о том голоде, что был на Руси менее десятка лет назад. И хоть они были девочками в то страшное время, но забыть то, что творилось на земле русской, не смогли. В первый год лето было сырым. Дожди лили, не переставая, а к жнивеню {10}вдруг ударили морозы. Все растения замерзли на корню. Старых запасов хлеба едва хватило на скудное питание да на новый посев, но семена не взошли, залитые сильными дождями. Сотни голодающих устремились в города. Люди умирали целыми семьями, несмотря на царские меры. Около трети страны погибло в эти страшные годы.
Калитины все это время провели в родной вотчине, почти на осадном положении, ведь на третий год неурожая люди буквально обезумели, лишившись всего человеческого, что только есть в создании Божьем по образу и подобию своему. Ксения слышала, как шепталась челядь тогда, будто в Москве трупы лежат чуть ли не на улицах, будто люди дошли до того, что охотятся на человека, словно на зверя, чтобы потом съесть его.
Спустя некоторое время импровизированный брод был готов, и маленький отряд двинулся через речушку. Сначала переправились некоторые ратники из сотни брата Ксении, затем двинули возок. Марфута сидела, вцепившись в сидение обеими руками так, что пальцы аж побелели от напряжения. Она с детства боялась воды, едва не сгинув в омуте, когда плавала с деревенскими детишками в пруду вотчины Калитиных. Потому-то что-то глубже самой мелкой лужи вызывало у нее дикий страх, заставляя ее забыть обо всем на свете.