Обрученные судьбой
Шрифт:
Она посмотрела в темное небо, на котором стали одна за другой появляться маленькие тусклые звезды, стала читать вполголоса молитву, готовясь ко сну, обращаясь к этим точкам небесным за неимением лика Святого. Ксения последовала ее примеру, но в этот вечер сосредоточиться на словах, повторяемых за Марфутой, ей не удалось. Кланяясь в молитве, она то и дело косилась в сторону костра, где среди своих воинов появился шляхтич. Он уже был без кирасы и стальных наручников, только в жупане {5}, подпоясанном широким искусно расшитым золотой нитью, так и блестевшей в свете костра. Волосы были уложены назад, хорошо открывая виду высокий лоб
— Зачем ты снова свел меня с этим ляхом, Господи? Неужто, мало мне недоли на моем веку? — не смогла сдержаться Ксения и прошептала в конце молитвы, а потом вдруг осадила себя — ей ли волю Господа судить?
Женщины забрались после молитвы в возок и принялись за скромный ужин — хлеб да вяленое мясо, радуясь тому, что ныне они были предоставлены сами себе, и никто не беспокоит их, никто не посягает на их расположение. Будто и не в полоне они вовсе, а просто в попутчиках едут с этими ляхами. Хотя, это была только их первая ночь среди этих людей, и неизвестно было, какие планы на их счет существуют в ляшских головах.
Вернее, в одной голове, подумала Ксения, жуя уже черствый хлеб и наблюдая через распахнутую дверцу возка, как смеются ляхи, что развалились ныне на траве подле костра, слушая одного из своих товарищей, который что-то увлеченно им рассказывал. Владислав же стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди и склонившись одним ухом к Ежи, что явно был недоволен чем-то, хмуря свои густые седые брови и крутя длинный ус.
— Ты его узнала? — повернулась Ксения к Марфуте, складывающей остатки их провизии в небольшой короб. Та подняла голову, недоумевая, и она поспешила пояснить. — Главу ляшского отряда. Узнала его?
— Не ведаю, о чем ты речь ведешь, — Марфа убрала последний кусок хлеба, аккуратно завернув его в тряпицу, закрыла в короб. — Разве есть у нас знакомцы в ляшском роде?
Ксения ничего не ответила ей, просто указала рукой на шляхтича, хорошо освещенного ныне ярким светом костра, и Марфута принялась рассматривать ляха.
— Красив, ничего не скажешь, — пробормотала она по нос, дивясь богатству вышивки и пуговиц жупана. Этот, видать много пограбил в земле русской, коли такой кафтан носит! А коли не награбил, а нажил сам, то чего тогда разбойничает на Руси? А потом шляхтич взглянул в сторону возка, повернув лицо в их сторону, и Марфа вдруг окаменела. Смутное ощущение, что она где-то видела этого ляха, переросло уверенность, а за ней пришел страх. Страх за Ксению, за ее будущность.
Нет, не жестокой расправы или насилия боялась Марфута. Тело поболит и перестанет, затянутся раны, будто не было их вовсе. А вот душу так просто не исцелить. Вон как глаза у Ксении уже горят, когда она смотрит на этого ляха! Как тогда, ранее в Москве. Будто забыла, сколько плакала, сколько сохла с тоски и горя…
— Узнала? — тихо спросила Ксения, наблюдая, как Марфута вдруг отшатнулась вглубь возка, принялась креститься, приговаривая что-то себе под нос. — И я его узнала. Сразу же, как дядьку его увидела, как имя услышала. И дядька меня узнал, потому-то и позвал его тогда. А лях не распознал нас, не вспомнил…
Марфута расслышала в ее голосе горечь обиды и насторожилась. Эх, видно, ничему ее боярыньку-то жизнь не вразумила! Столько била, а разума так и не прибавила!
— Ой, Ксеня, молиться нам надо неустанно об избавлении от этого полона. Ибо на беду горькую ниспослал нам его Господь, не иначе. Ты забыла, боярыня, но я-то помню, какой счет есть у ляха к твоему супружнику. Я тогда все слышала, каждое слово из той хвалебной речи. Каждое! Есть, что требовать ляху.
Марфута еще долго что-то говорила своей боярыне, убеждая ту не смотреть даже в сторону костра, подле которого расположились ляхи на ночлег, но Ксения уже не слушала ее. Она то и дело возвращалась глазами к этому высокому мужчине в жупане цвета спелой вишни, что уже присел на траву и слушал беседы ратников, прикладываясь изредка к кувшину с узким горлышком. Будто сама себе хотела убедить, что это не сон очередной, что это действительно явь, и именно Владислав сидит в отдалении на траве.
Марфа смирилась с тем, что боярыня и в этот раз не следовала ее словам, замолчала, вернувшись мысленно домой, в свою родную избу. Это небольшое (сени, клеть да небольшая светлица), но зато отдельное жилье в усадьбе только подчеркивало положение ее мужа при боярине. Василек мой, Василек… Мои маленькие ладошки, мои вострые глазенки! Когда же доведется мне увидеть тебя, мой мальчик сызнова? Ты ныне сладко спишь в своей колыбели и даже не ведаешь, какой долгой будет разлука с твоей матушкой…
Скоро подошел к возку Ежи, молча и не глядя на женщин, затворил дверцу, задернул плотно занавеси оконца, чтобы оградить их сон от посторонних глаз. Марфута тяжело вздохнула и принялась развязывать кику Ксении, развязала после широкое и тяжелое ожерелье той, достала опашень {6}, что Ксения надевала в летнюю прохладу. В тесном возке проделывать все это было довольно неудобно, но за эти дни, проведенные в дороге, Марфута уже наловчилась помогать боярыне своей с туалетом, потому все действо заняло немного времени. Спрятав богатые уборы боярыни под сиденье, Марфута принялась сама готовиться ко сну: накинула подбитую мехом епанчу {7}на плечи, поправила убрус, чтобы не дай Бог, не сполз с головы ночью во время сна.
— Ну, с Богом да почивать ложись, боярыня! Доброго сна тебе, — прошептала она, перекрестившись, а после поправила на Ксении шерстяную шаль, чтобы прохлада летней ночи не пробирала ту до самых костей, и откинулась на сидении, стараясь занять как можно меньше места в возке.
— Доброго сна и тебе, Марфута, — прошептала Ксения в ответ. Вскоре ее служанка уже тихо посапывала, чуть приоткрыв рот. Самой же Ксении не спалось. Мешали шумные голоса поляков у костра, собственное волнение, переживания за нынешний день. Она пыталась прикрыть глаза, но тут же перед ее глазами вдруг возник Федорок, стекленеющий глазами, заваливающийся на лошадь со стрелой самострела в спине.
— Упокой Господь душу раба твоего Федора, — перекрестилась Ксения. А потом вдруг тихо заплакала, закрывая рот ладонью, чтобы ни звука не вырвалось из ее губ. За что же, за что же ей все это? Не поедь с ней Федорок, кто знает, какая доля ждала бы его. Да и сама не сидела бы здесь, в духоте возка и не роняла бы слезы. Только ее вина в том, что они с Марфутой в ляшском полоне, а их защитники полегли. Только ее…
Кто ведает, что за мысли бродят в голове Владислава ныне? Ведь она только ныне поняла, зачем он так настойчиво выпытывал ее имя, по какой причине выслеживал ее отряд несколько дней, по его словам.