Обрученные судьбой

Струк Марина

Марфа ждала, сидя у возка, облокотившись спиной о колесо, но тут же вскочила на ноги, едва заприметила бредущую к ней Ксению, с тревогой окинула ее взглядом, но ничего не спросила.

— Подай обувку, — коротко приказала та своей служанке, опускаясь в траву на ее место. Она скинула с ноги второй, уже без пары, поршень и принялась счищать со ступней травинки и мелкий сор. Марфа быстро залезла в возок, а после вернулась, держа в руках искусно расшитые туфли из бархата.

— Только чоботы остались, — сказала она, обувая на ноги Ксении туфли. — Обутка, конечно, не для похода, но в другой паре поршней подошва прохудилась. С завтрева

залатаю, когда светло будет.

— Воды подай, — отрывисто произнесла боярыня, не желая вести долгих разговоров сейчас и слушать Марфуткину болтовню. Та тут же сбегала за кувшином воды, что был приготовлен специально подле возка, захоти боярыня жажду утолить ночью. Ксения подставила ладони горстью, и, когда Марфа налила в протянутые руки чуть теплой воды, аккуратно вымыла лицо, стараясь стереть с него следы недавних рыданий. Она протянула руку за рушником, но Марфа замешкалась его подать, и Ксении пришлось поднять голову, раздраженно воскликнув:

— Уснула, что ли, Марфута? Рушник подай!

Марфа тут же протянула ей расшитое полотно, косясь куда-то вбок. Ксения краем глаза заметила что-то большое и темное слева от себя и едва сумела обуздать страх, что мелькнул в ее душе: неужто снова Владислав пришел глумиться над ней? Неужто недостаточно?

Но это был не шляхтич, а его дядька, что опустился на корточки подле боярыни и крутил свой длинный ус, обдумывая что-то. Он кивнул Ксении, мол, продолжай, и, когда та вытерла лицо, приказал Марфе отойти в сторону от них.

— Где Владислав? — спросил Ежи, едва служанка Ксении подчинилась и скрылась за возком. Ксения пожала плечами, стараясь скрыть от внимательного взгляда Ежи мелкую дрожь в ладонях.

— А я почем знаю, лях, где твой пан? — вздернув подбородок как можно выше, звякнув при этом длинными серьгами, процедила Ксения. — Ты же за ним приглядываешь, не я!

— Спрячь свои иглы, панна, — усмехнулся Ежи. — Сама же себя уколоть можешь ненароком.

Он вдруг протянул руки и схватил ее ладони, развернул их вверх, разглядывая перстни на пальцах в неясном свете костра, что едва долетал сюда, к возку.

— Мне сказали, у тебя перстень новый на руках появился. Диковинный, с даром солнца {1}в серебряной оправе, — произнес он негромко. Ксения покачала головой в ответ.

— Был, да нет его ныне.

— Он видел его? — не оставлял своих расспросов усатый лях, отпуская ее ладони.

— Видел, — подтвердила Ксения. — Рассвирепел, будто раненный зверь, загнанный охотниками. Будто в него бес вселился, — она помолчала немного, а после спросила, терзаясь догадками. — Это ее перстень был? Сестры Владислава?

Ежи взглянул на нее внимательно из-под своих густых бровей, будто решая, ответить ей на вопрос или проигнорировать его, уйти прочь, ведь все, что он хотел узнать, она уже рассказала ему. Он даже поднялся на ноги, и Ксения решила, что не получит ответа от него, но Ежи все же заговорил:

— Матери его этот перстень был подарен несколько лет назад. Пан Заславский купил его в подарок к ее именинам. Говорил, что цвет камня напоминает ему цвет ее глаз, а он-то у панны Заславской был диковинный. Люди шептались, будто в роду у нее были колдуньи, а уж когда за Стефана Заславского замуж вышла, и вовсе стали причислять ее к ведьмам, несмотря на все ее благочестие и страстную веру. Я не знал более порядочной женщины, чем мать Владислава! Но их брак был непонятен ни в кругах знати, ни более мелкой

шляхте, откуда она по происхождению. Даже хлопы шептались долго. Католик и православная, богатый магнат и девица из обедневшего шляхетского рода с самой окраины страны — тут уж было о чем языки почесать.

Ежи замолчал и снова принялся крутить ус, глядя в никуда, будто что-то видел перед собой невидимое постороннему глазу. Молчала и Ксения, боясь спугнуть усатого ляха. Она знала, что обычно тот совсем немногословен, только следует тенью за своим паном, словно стараясь прикрыть его от возможного удара, который тот может и не заметить вовремя.

— Она была так рада тогда, говорят, получить этот перстень. Панна всегда любила всякие диковинные вещички, а янтарь — это же непростой камень. Слезы моря, как говорят у нас, дар самого солнца. А потом пришел слух, что перстень проклят, что его последняя владелица продала родовую реликвию в страхе перед тем обвалом несчастий, что свалились на ее семью. Пан Заславский тогда посмеялся над этими толками. Но после, когда прежняя владелица угорела в своем доме, а панна не доносила очередное дитя и скинула его почти перед родами, стало не до смеха. А потом и вся жизнь панны пошла не так. Не ведаю, винила ли она в том перстень, но убрала его от греха подальше в ларец, никогда более не надевая после. В последний раз я видел его на пальце паненки. Ей как раз шестнадцать годков сравнялось. Полюбился паненке этот перстень, умолила мати отдать ей его в подарок. Долго ей пришлось выпрашивать янтарь, но кто устоит перед просьбами нашей Ануси? Вот и панна не устояла, в празднество и отдала дочери перстень. Только просила носить не часто, памятуя о толках, что ходили об этом перстне.

Ежи вдруг вспомнил двор в Белобродах, поставленные столы литовской буквой П, услышал звуки музыки, смех людей и веселые выкрики. Молоденькая с озорными темными глазами паненка танцевала в кругу людей, радуясь своему празднику. Брат привез ей из Кракова янтарные серьги в форме крупных капель под подарок матери — перстень, что так завораживал Анну своим таинственным блеском и пугающей историей. Она кружится, и юбка идет волнами, открывая взгляду сапожки на толстом каблуке. Толстые черные косы быстро движутся, вторя ее движениям.

Проказница Ануся, любимая всеми — от старосты до последнего хлопа в усадьбе. Милая наивная девочка, жалеющая каждую Божью тварь и плачущая даже при подковке коней («Ведь им же больно, Ежи!»).

— Не боишься проклятия «дара солнца», Ануся? — смеялся над ней Ежи, когда они снова сомкнули руки в задорном краковяке {2}, пошли по двору в быстром танце. Та лишь рассмеялась в ответ, обнажая белые зубки.

— Не боюсь, Ежи! Да и как мне бояться при таком защитнике, как Владичек? Верно, Владичек?

И Владислав, обнимающий за плечи мать, поднимает вверх серебряный кубок с вином в знак подтверждения ее словам, улыбаясь, с нескрываемым обожанием глядя на сестру, танцующую с этим старым увальнем Ежи. Только его Ануся могла вытащить этого медведя на быстрый краковяк.

— Это был последний раз, когда я видел этот проклятый перстень, — проговорил притихшей Ксении Ежи, хмуря лоб. — Спустя несколько дней мы ушли из Белоброд к пану Мнишеку, чтобы идти на Московию. А потом панна поехала в повет, оставив паненку одну в усадьбе. Та привыкла без опаски гулять, где ей вздумается по вотчине, вот и в тот раз ушла. Ушла, чтобы никогда более не воротиться.