Обрезание
Шрифт:
4
У него не было в Нью-Йорке друзей ни среди мужчин, ни среди женщин, с которыми он мог бы познакомить Сару, и прошло какое-то время, прежде чем она начала представлять его своим друзьям. В первые месяцы знакомства они были слишком счастливы наедине друг с другом, слишком много было такого, что они открывали друг в друге и открывали друг с другом, так что больше ни в ком не нуждались. Вместе гулять в парках, Центральном и Риверсайдском, вместе ходить в кино, в театр и на концерты, брать напрокат видеокассеты с любимыми фильмами и смотреть их, вместе готовить, беседовать –
В ту первую ночь она долго смотрела на него, пока он не спросил, о чем она думает, сказала:
– Надеюсь, ты никогда не перестанешь говорить со мной.
– А почему я должен перестать?
– Потому что ты думаешь, будто знаешь, что за мысли крутятся у меня в голове, и не желаешь, чтобы я их тебе поведала. Мы принадлежим к двум различным культурам, говорим на разных языках, и даже если ты правильно переводишь со своего языка на мой, мы все равно живем в двух разных мирах – если мы прекратим говорить друг с другом обо всем, нас растащат в разные стороны центробежные силы.
У них было два разных способа общения. Один легкий и быстрый, не лишенный подчас желания необдуманно исправлять друг друга, мимолетных обид и взаимных бурных извинений. Но часто от этой легкости ничего не оставалось. Другой медленный, осторожный. Когда они начинали говорить о различиях своих религий или о немецком в его мире и еврейском в ее, они были осторожны, чтобы не поставить друг друга в двусмысленное положение. Когда он шел вместе с ней в синагогу, это производило на него сильное впечатление. Когда он вместе с ней слушал доклад о хасидах, ему было интересно, посещать по пятницам ее родителей было более чем приятно. Он действительно с удовольствием ходил вместе с ней всюду, он хотел познать ее мир. О том, что отталкивало его, он не говорил не только с ней, даже сам себе не мог в этом признаться. И о разговоре с Рахилью он умолчал. «Чудесно», – сказал он, когда Сара спросила о прогулке в Линдхерст, а так как Рахиль после той прогулки стала к нему еще более доброжелательна, то Сара была довольна. Со своей стороны она считала немецкую литературу замечательной, прочитала все, что он приносил ей в переводах. Ей нравилось ходить на мероприятия, организуемые институтом Гёте, и на богослужения в Риверсайдскую церковь.
В апреле у него был день рождения, и она сделала ему сюрприз, организовав маленький праздник. Она пригласила его американских коллег, с которыми он жил в университетском общежитии, своих друзей-программистов, преподавательницу с мужем-художником, зарабатывающих на жизнь реставрацией картин, Рахиль с мужем Джонатаном и пару бывших своих студентов, которым когда-то преподавала информатику. Она приготовила салаты, испекла сырное печенье, и гости, стоя с тарелками и бокалами в руках, запели «Happy birthday, dear Andi», когда он вошел. Она с гордостью представила его всем своим подругам и друзьям, он всем улыбнулся.
Разговор коснулся Германии. Один из бывших студентов Сары год провел во Франкфурте по программе обмена. Он восторгался немецкой пунктуальностью, практичностью и чистотой, немецким хлебом и немецкими булочками, яблочным вином, луковым пирогом и жарким из говядины. Но немецкий язык часто просто сбивал его с толку. По-немецки
– Газом? – вмешался в разговор художник и посмотрел на Анд и.
Анди пожал плечами:
– Не имею ни малейшего представления, откуда идет это выражение. Я думаю, что оно старше, чем холокост, оно из времен Первой мировой войны или подразумевает самоубийство газом. Я его уже давно не слышал. Сегодня, когда хотят сказать нечто подобное, говорят «до дальше некуда», «до рвоты», «до упора».
Но художник был потрясен. Если немцы чем-то по горло сыты, то говорят, что они отравят это что-то газом? А если они решат, что людей на земле больше некуда?… Анди перебил его:
– Речь идет о том, что делаешь что-то до тех пор, пока уже не можешь. Наелся до рвоты, уже не можешь больше есть, умираешь, умираешь как от газа, потому что не можешь справиться с жизнью. Речь идет о тебе самом, а не о том, что ты сделаешь с кем-то.
– Не знаю. Мне кажется, что… – Художник покачал головой. – А «польское хозяйство», а «еврейская спешка»?
– Это безобидные этнические шуточки, которые есть и у самих немцев, когда они говорят о вестфальских тупицах или рейнских весельчаках, о прусской дисциплине или саксонской расхлябанности. Над поляками, которые угоняют машины, а потом контрабандой везут их в Польшу, сегодня потешается вся Европа.
Он не знал, смеется ли какой-нибудь немец над саксонской расхлябанностью или какой-то другой европеец над польскими угонщиками. Но он мог себе это представить.
– Мы в Европе так тесно сидим друг на друге, гораздо теснее, чем вы в Америке. Вот и подсмеиваемся друг над другом.
Преподавательница возразила:
– Я думаю, все как раз наоборот. Именно потому, что в Америке различные этнические группы живут рядом друг с другом, этнические намеки у нас – табу. Иначе мы бы постоянно сталкивались с проблемами.
– Почему сразу проблемы? Этнические намеки не обязательно должны быть злобными. Они могут быть и шутливыми.
Один из коллег Анди включился в разговор.
– Шутливые они и благожелательные или злобные и оскорбительные – это уж решать тому, в чей адрес они направлены, ведь так?
– Речь идет всегда и о том, кто высказывается, и о том, кому высказывание адресовано, – поправил его другой коллега. – Договоры, торговые предложения, уведомления об увольнении, возьми все, что хочешь, всегда есть две стороны. – Коллеги заговорили на своем профессиональном жаргоне.
Анди с облегчением вздохнул. Когда он рассказал Саре о полученном сегодня письме, в котором сообщалось, что его отпуск и стипендия продлены еще на год, она обняла его со слезами счастья на глазах и объявила об этом гостям. Были приветствия и поздравительные тосты, а с художником Анди особенно сердечно выпил за свое и его здоровье.
Вечером, когда Сара и Анди обсуждали вечеринку и гостей, Сара вдруг сказала:
– Мой верный маленький солдатик, почему ты бьешься за то, что тебе самому не нравится. Ты никому не обещал защищать злобные этнические шуточки. Ведь «смерть т газа», «еврейская спешка» – это просто обидно.