Обретение
Шрифт:
Кроме этого, существует острый спор из-за группы островов в Восточно-Китайском море.
К индусам тоже были предубеждения. Япония — общество со строгими неписаными правилами поведения в общественных местах (очереди, тишина в транспорте, чистота). Туристы или мигранты из Индии, не знакомые с этими нормами (например, громко разговаривающие по телефону в метро), вызывали раздражение у местных жителей. И что особенно сильно раздражало — их нечистоплотность, по мнению японцев. Индус мог идти по улице и, не задумываясь, выбросить мусор под ноги. У них так принято, мусорщики из низших каст подберут. В итоге, если
Пакистанцы, афганцы — поголовно наркоторговцы, выращивающие мак огромными полями.
Корейцы же тоже не были обделены пренебрежением. В отличие от отношений с индусами, где трения носят в основном культурный характер, японо-корейские отношения отягощены тяжелым историческим наследием. Во времена империи японская пропаганда изображала корейцев как отсталый народ, который нуждается в «цивилизаторской» миссии Японии. Эти идеи о превосходстве, к сожалению, отчасти укоренились в сознании некоторых японцев. Япония долгое время была очень закрытой и гомогенной страной. Идея уникальности и однородности японской нации (нихондзинрон) иногда приводит к ксенофобским настроениям по отношению ко всем иностранцам, но особенно к тем, кто исторически находился в подчиненном положении, — то есть к корейцам.
Идиллия о японцах окончательно развеялась у Кейджи, уступив место холодной, суровой реальности. Они сидели в тесной кают-компании, весело смеялись, обсуждали подводные приключения, но Алексей-Кейджи, воспитанный родителями на совсем других культурных ценностях, чувствовал себя несколько чужим в их компании. По-своему они были хорошими людьми, но все же...
О, эта старая песня. Разделяй и властвуй. Они ненавидят друг друга за прошлые обиды, за мусор на улицах, за громкие разговоры, пока мир рушится и на них самих ставят клеймо. Они видят соломинку в глазу соседа и не замечают бревна в своем. Их гордость, их предрассудки — это стены, возведенные вокруг их разума. И за этими стенами так удобно прятаться от ужаса реальности. Они не поймут. Не сразу. Им придется потерять всё, чтобы увидеть, что все мы — просто люди перед лицом одного и того же кошмара. Или... перестать быть людьми вовсе, как мы.
Глава 18. Испытание бездной
Солнце стояло в зените, безжалостное и равнодушное. «Умихару», лениво покачиваясь на ослепительно-синей, почти чёрной воде, казался крошечной щепкой, затерянной в бескрайнем зеркале океана. Воздух над палубой звенел не от птичьих криков, а от густой, тягучей тишины, нарушаемой лишь унылым шлёпком волны о борт. Воздух был пропитан не солью и свободой, а пылью разочарования и горечью неудачи.
Они обошли весь остров. Каждый сантиметр, каждую бухту, каждый подводный склон, отмеченный на их картах как «перспективный». Их сонар, отточенный до блеска, их объединённое сознание, прочёсывавшее дно с немыслимой чувствительностью, не нашли ровным счётом ничего. Ни намёка на мачту, ни очертаний почерневшего от времени дерева, ни аномалии, сулящей скрытый под илом металл. «Синсё-мару» словно растворился в воде триста лет назад, не оставив и призрачного следа.
Ами сидела на крышке одного из ящиков, обхватив колени. Её взгляд был пуст и устремлён куда-то вдаль, за горизонт,
Рин и Рэн молча перебирали такелаж, их обычно идеальная синхронность сегодня была сломана — движения вялые, лишённые цели. Они проиграли. Впервые с тех пор, как стали командой, они упёрлись в стену, которую, казалось, невозможно было преодолеть.
Кейджи стоял у штурвала, пальцы бессознательно сжимали полированное дерево. Он смотрел на экран эхолота, где монотонно бежала ровная линия дна, и на разложенную перед ним пожелтевшую карту. Две реальности не стыковались. История говорила одно, океан — другое.
— Ничего, — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полтона выше. Он с силой выдохнул, заставив себя говорить ровно, по-капитански. — Мы прошли весь периметр. Весь. Его тут нет.
Ами медленно перевела на него взгляд. В её глазах читалась та же пустота.
— Может, мы не там ищем? Может, хроники ошибаются? Или его уже подняли чёрные археологи... — её голос был безжизненным.
— Нет, — резко, почти грубо оборвал он её. Он ткнул пальцем в карту, в точку к востоку от Авадзи. — Он здесь. Должен быть. Он не мог просто исчезнуть.
Он обвёл взглядом всех троих, ловя их подавленные, уставшие взгляды.
— Есть только один вариант. Один. Хроники гласят, что корабль уходил от преследования. В те времена мореплавание было каботажным, вдоль берега. Выход в открытый океан был верной смертью. Но это был и единственный шанс оторваться.
Он провёл рукой по карте, от пролива между Токусимой и Вакаямой в зияющую синеву Тихого океана.
— Он пошёл на риск. Он бежал не вдоль берега. Он бежал от него. Прямо в пучину.
В кают-компании повисло тяжёлое молчание. Его слова звучали как приговор. Искать в океане? Это было всё равно что искать иголку в стоге сена размером с планету. Их «Умихару» был для таких просторов не более чем скорлупкой. А глубина там... Глубина была несоизмерима с теми, на которые они отваживались.
— Это безумие, — прошептала Рин, впервые за долгое время высказав вслух то, что думали все.
— Да, — холодно согласился Кейджи. Его глаза горели странным, отрешённым огнём. — Это безумие. Но это — единственный оставшийся у нас шанс. Мы либо пытаемся, либо мы возвращаемся ни с чем. И тогда всё это... — он сделал широкий жест, охватывающий палубу, их самих, их мечту, — было напрасным.
Он посмотрел на них, ожидая возражений, протеста. Но их лица были масками отчаяния. Тупик делал даже самое безумное предложение единственно возможным.
Решение было принято без слов. Оно витало в воздухе, густое и неотвратимое, как предгрозовая туча. «Умихару» медленно развернулся носом от уютных, но предательских берегов Авадзи и взял курс на узкую полоску пролива, за которой лежала бездна.
Тихий, почти ленивый гул двигателя «Умихару» сменился настойчивым, напряжённым рокотом. Казалось, даже корабль, такой покладистый в спокойных водах залива, нехотя покорялся новой, безрассудной воле капитана. Он медленно, будто ощупью, вползал в узкие врата пролива, отделявшие знакомый, почти домашний мир Внутреннего моря от чужого и безразличного величия Тихого океана.