Обреченные
Шрифт:
У него дернулся глаз, и он дернулся ко мне, но я оскалился и зарычал по-звериному, заставив его отпрянуть.
— Не приближайся я отгрызу тебе все до чего дотянусь.
— Десять плетей. И я все же при этом поприсутствую.
Вот оно избавление от разложения, вот она сильнейшая анестезия — вист плети и разрывающие кожу удары, от которых рот раздирает в оскале и все меркнет перед глазами, но именно в эти моменты я не думаю о ней…о своей смерти с красными волосами. Я вкушаю боль всеми фибрами мертвеющей души и жду ее последних конвульсий.
— Довольно.
Это заняло ровно мгновение я бросился вперед и вцепился зубами в скулу Маагара. Клацнули челюсти и в горло брызнула вонючая лассарская кровь. Под дикий вопль велиария я проглотил кусок его щеки и расхохотался, видя, как задрожали от ужаса стражники.
— Я же обещал, — облизывая окровавленные губы и скалясь на стражу, — страшно?
Меня швырнули на землю под вой и улюлюканье бешеной толпы, под матерные приветствия лассаров и бьющие в грудь, и в голову комья грязи и камней.
— Смерть псине валласской. Смерть собаке. Бесславный, вонючий ублюдок. Повесить его и суку эту.
Музыка для ушей их ненависть, искренняя неразбавленная ярость, без примеси фальши. И я радовался, что им есть за что, я радовался, что каждая мразь потеряла кого-то в войне с Валлассом. В той войне, которую начали они сами и так и не смогли выиграть. Жаль я не могу утянуть с собой еще парочку.
С меня содрали мешок, затем его стянули и с Дали. Нас поставили спиной к друг другу на два табурета. Я смотрел, как жирная мерзота Данат Третий водрузил свою рыхлую тушу на пьедестал, чтобы толкнуть очередную пафосную дрянь.
— Она сказала, что у вас был сын…
И голос Даната взорвался красным маревом адской боли в висках. Если бы мне сейчас разрезали живот и вывернули кишки боль была б не столь оглушительной.
— Он умер от оспы у нее на руках и похоронен в Нахадасе при Храме.
Я стиснул челюсти так что захрустели зубы. Меня слепило кровавыми вспышками, сжигая внутренности ядовитой кислотой, и я чувствовал смрад своего горящего мяса.
— Ложь… — едва выдавил и закрыл глаза.
— Она просила спасти его отца и клялась в безумной любви к тебе…ее горе было искренним. Я видела безумие матерей, потерявших младенцев. И ее безумие плескалось у нее в глазах…Отпечаток смерти после которой частица женщины умирает…Может она и не лгала…но именно поэтому я пошла за ней. Мне казалось, что предать отца своего мертвого сын она просто не способна.
Дали усмехнулась и ее смех отозвался во мне еще одной сквозной раной в груди.
— Я ошиблась…как я могу винить в этих ошибках тебя? Если даже я поверила лживым речам твоей шеаны?
— Ложь…у нее не могло быть сына…не могло я бы почувствовал, я бы знал.
— Иногда, когда люди трахаются, Рейн, у женщин рождаются дети. Они могут быть нежеланны и ненавистны, но они все же появляются на свет.
— Я уже давно не человек. Как
Вот и конец битве. Нелепый беспощадно глупый конец. Я был слишком одержим ею, чтобы не набросится на пиршество, которое принесли мне прямо в темницу и подсунули под нос. Изысканное лакомство, о котором грезил долгие месяцы. Манящий аромат мериды в таком количестве, как я захочу. И я набросился на него, теряя остатки разума. Я, оголодавший до безумия за столько времени обрек себя на смерть этой жадной дикой трапезой. А ведь я подумал, что именно с этого мгновения мы с ней будем жить…Я посмел мечтать о счастье. Урод с обезображенной рожей грезил о девочке с лицом ангела. Она скормила мне не только свое роскошное велиарское тело, но и надежду. Ту самую развязную подлую дрянь, которую я давно вышвырнул из своего дома и отправил раздвигать ляжки перед другими идиотами…Она преподнесла мне ее под кружевами своего платья, между полушариями груди и под шелковыми панталонами, которые я рвал зубами, чтобы глотать эту надежду похотливыми глотками и обманываться снова и снова ее лживыми стонами наслаждения. Я травился ею и не понимал, что сама смерть извивается в моих объятиях. Хотя сам и дал ей это имя.
Я вознес их обеих на пьедестал святости… ведь только стоило разыграть передо мной спектакль со стеклом, как я поверил еще больше. Ведь она была так искренна. Так прекрасна и невинна с этим хрусталем, покрывающим нежнейшую бирюзу, с этими слезами на белых щеках. Прозрачный яд лжи. Красивый, безумно красивый яд. Какой же я идиот…Я продолжал умирать и гнить даже сейчас. Стоя с веревкой на шее и глядя в толпу…алчно ища ее в ней и сходя с ума от дикого ужаса, что не найду. Потому что я все равно упрямо до жгучего бессилия любил красноволосую тварь. Давааай девочка-смерть, покажись?
— Мааалаааан. Выходиии, — заорал и получил удар по лицу, сплюнул кровью, — Выходи. Маалан, выходи твоя мечта сбылааась. Меня казнят. Ты тааак хотела это виде… — еще удар и я захлебываюсь кровью с рассеченных губ.
— Посмотриии, проклятая, как я буду подыхаааать. Где ты? Я хочу видеть твои, — еще несколько ударов и перед глазами стоит черная пелена, — глазаааа.
— По-ве-си-ть. По-ве-си-ть.
Скандирует толпа и Дали сжимает мои пальцы.
— Заткнись. Не зови ее. Не унижайся. Она не достойна видеть твою смерть.
"Ты знааал, — голос Сивар заставил вскинуть голову, на которую палач накинул петлю, — я сказала тебе что он в нееей…сказалааа сказалааа…Вскрой волчице вену и себе, смешай вашу кровь и призови луну…Призови ее взять твое тело и дать взамен волчье. И она…пусть сделает то же самое. Зови Луну, волк, зови и она придет. Зови владычицу теней, обещай ей сотни окровавленных тел взамен на возможность обратиться…и помни каждое обращение отнимает кусок твоей души и отдает ее ему".
— Во имя Всевышнего нашего Иллина, мы приговариваем этих…