Обречённые. Том 1
Шрифт:
— Но что-то же надо делать? Или так и будем прятаться по развалинам, пока везуха не кончится?
— А ты, я вижу, собрался жить вечно? — бросил Ярцефф любимую присказку. — Мы и так переживём почти всех подкуполян.
— Это с чего? Самые ушлые рыси, что ли?
— А с того, что мы не прощения будем у «судей праведных» просить, а драться. До конца, до последнего патрона, а потом ножами и голыми руками. И не только мы. Думаю, и ещё найдутся. Эти стрелки по безоружным — трусливы, как шакалы, а их родным плевать на всё, кроме родственничков. Когда в Свободный Мир потоком пойдут гробы с рваными в клочья тушками, они трижды призадумаются. Президент побоится импичмента, и или
Ярцефф сделал паузу. А потом резко, лишая всех и всяческих иллюзий, рубанул:
— Или, уже без огласки, пошлют профессионалов. Тот же спецназ ВВ, только раньше. Вот только не надо о том, что это ничего не изменит, и прочую лабуду. В худшем случае те, кого убили, уйдут отомщёнными, и их душам будет полегче. А в лучшем… Порой побеждают именно те, кто дрался до конца. Даже не имея надежды победить. Помнишь, ты мне русскую книжку давал читать. Ну, про Чечню? Крошечная провинция, ни своей военной промышленности, ни науки, ни самодостаточной экономики, ни серьёзных рек, по населению — меньше процента от всей страны — смогла десять лет противостоять огромному государству. И поначалу даже выиграть войну. А ведь по уму никаких шансов не было с самого начала. Теперь вот эти русские, — он скосил взгляд назад, где забылись тяжким сном подкуполяне, — в том же положении. И опыт бывшего врага им очень пригодится. А что делать — придумаем, не беспокойся. Мне на Луне порой тоже казалось — всё, труба. Хочешь, расскажу, как было дело?
Мэтхен уже хотел кивнуть — интересно послушать, да и полезного можно узнать немало. Но в голове снова зазвучал знакомый голос.
«Загляните ко мне, ладно? Вы же совсем рядом. Очень нужна ваша помощь. Может, и я вам помогу…»
Мэтхен закрутил головой, заозирался. Он всё ещё не мог привыкнуть к мыслеречи на такой дистанции. «Ты где? — подумал он. — Ничего не видно».
«Недалеко. Пять километров к северо-западу. Там колодец, ну, а дальше ты знаешь. Так вы приедете?»
— Да что случилось-то? — заинтересовался Ярцефф.
— Отшельник, — прервав неслышную остальным беседу, ответил Мэтхен. — Помнишь, я тебе рассказывал. Он — гений. Может, что-то сумеет придумать. И Дудоне поможет.
— Понял. Что ж, едем к умнику. Сколько там, пять километров? Больше всё равно некуда.
— Молодцы, что пришли, — голос Отшельника был глух, в мудреце будто что-то надломилось. Таким усталым, измученным, изверившимся Мэтхен его ещё не видел. Казалось, всё, чем он жил и во что верил, в одночасье рассыпалось пеплом. Что могло его так надломить? Вторжение? Так к этому всё шло. — И… в остальном тоже молодцы. Если б все так воевали…
Огромный глаз моргнул, остальное тело даже не шевельнулось. Лишь сочилась живительная жидкость по воткнутой прямо в вену ржавой игле. Посельчан такая превращала в дебилов и, подозревал Мэтхен, усиливала мутацию. А на Отшельника мутагенная дрянь не действовала. Наоборот, придавала сил и спокойствия.
— Отшельник, — Мэтхен замялся, не зная, что сказать. Рассказывать о штурме, после того, как именно головастый карлик показал «картинку», и тем всех спас? — Ты просил, и мы здесь.
— Спасибо. А надо мне… У меня есть ещё один отнорок, под Москвой. Когда-то я мог ходить, и кто бы мог подумать! А теперь, сами видите, и километра не пройду. Да и без пойла я теперь сдохну. А вы и пойло взять можете, и меня заодно.
— Так ведь мало ли что, Отшельник! — возмутился Мэтхен. — Тут безопасно, а наверху мало ли что?
— Ничего, — пробормотал мудрец, огромный глаз с полупрозрачным студенистым веком смотрел спокойно и мудро. — Сейчас нигде не безопасно. А в вашу машину они палить не будут, да
— Зачем тебе вообще в Москву? — поинтересовался Ярцефф. — Ты мог бы помочь Петровичу, его с остатками посельчан заперли в подземке… А в Москве, я слышал, сумасшествие какое-то. Там же соединятся все отряды, город просто наводнят войсками.
— Я знаю, — моргнул Отшельник. — Но Петрович справится сам. Они там несколько месяцев продержатся. Но помочь надо не только ему. И сделать это отсюда не получится. Моё поле достаточно сильно лишь километров на триста от меня. А действовать ему придётся восточнее.
— Кому — ему? — спросил Ярцефф. — Да что там один может?
— Этот сможет. Он готов драться до конца. И если его поддержать… Впрочем, я и вам смогу кое-чем помочь. А тут сидеть бесполезно. На окраинах уже начали прочесывать подземелья и болота.
Мэтхен кивнул: бронемашина рассчитана на отделение, тщедушному Отшельнику места хватит, даже его колоссальная голова поместится. Надо только закрепить, чтобы не болтало в движении. Но зависимость от пойла создаёт массу проблем.
— Отшельник, мы будем идти до Москвы дней десять, не меньше, — озабоченно сказал он. — Может, и больше, если в дороге что случится. Сколько тебе пойла понадобится?
— На две недели? — чуть призадумался мудрец. Внутри огромной, полупрозрачной, светящейся мягким розовым светом головы что-то заколыхалось, завихрилось, забурлило. Казалось, голова Отшельника вот-вот взорвётся. Всё тут же прекратилось, и мудрец ответил:
— Думаю, литров пятьдесят-сто… Тут есть чистая бочка, тоже из-под пойла, её можно наполнить и закрепить сзади. Вон она. Сливайте всё, что найдёте, туда.
Бочка заполнялась быстро. Наконец, Ярцефф удовлетворённо закрыл крышку, к которой была припаяна тоненькая трубочка из нержавейки. Когда крышка была завёрнута, трубочка оказалась внутри бочки. Чем-то это напоминало соломинку, вставленную в банку кока-колы — если, конечно, забыть о размерах. Наконец, Отшельник с усилием насадил на конец трубы тоненький, напоминающий капельницу, шланг, в его конец воткнул большую иглу. Вот игла была какая-то непрезентабельная: ржавая, погнутая, любого медика от такой хватил бы кондратий.
Бочка заняла место сзади, под одним из сидений. Пришлось думать, как её закрепить, чтобы не каталась по всей машине. Помогли подсказки Отшельника: он соображал в технике не хуже Петровича. Было на трубке и что-то вроде крошечного помпового насоса — знай себе нажимай хиленькой ножкой.
— У вас ведь раненый, — укоризненно произнёс Отшельник. — А мы занимаемся ерундой. Ну-ка, несите его сюда! Так, лежи, парень, если жить хочешь. Сейчас…
Отшельник надолго присосался к последней банке, которая не влезла в бочку. Банка пустела на глазах, по достающей до дна трубочке текла целительная жидкость. Когда жидкость осталась лишь на дне, Отшельник оторвался от неё и снова повернулся к раненому. Тот изо всех сил стискивал зубы, кусал серые морщинистые губы, свисающие неопрятными наростами к подбородку. Но стоны всё равно прорывались. Побледневшее — видно даже сквозь многослойную грязь — лицо, закатившиеся, совершенно безумные глаза, стиснувшие край импровизированных носилок костлявые длинные пальцы — всё говорило о жутких муках, по сравнению с которыми и смерть покажется мелкой неприятностью. С каждым часом раненому становилось хуже, никто уже не сомневался, что сам по себе парень не выживет. Нужен нормальный наркоз, операция и несколько недель покоя. И всё это не в поле, посреди грязи, сырости и холода, а в нормально оборудованном госпитале с опытными хирургами. Иначе… Иначе он вряд ли увидит рассвет.