Обречённые. Том 1
Шрифт:
Эири говорила вроде бы спокойно — но в голосе прорезался неосознанный протест. Казалось, её убедили и продолжали убеждать — все, кому не лень — в том, что это нормально и правильно, что нет чувств, а есть только однообразные движения вперёд-назад, после которых, если маленько повезёт, получаются дети. Если повезёт не маленько, а посильнее, эти дети выживут в первые, самые трудные год-два, а если повезёт совсем — доживут до заветных шести лет, получат место у краников и смогут сделать своих детей. Те, кто красивее и, главное, сильнее, с самыми красивыми
Удобная ситуация. Есть, конечно, такие, кому в любом случае останется только облизываться на других — как бы Смрадеку не хотелось, никто его к себе не подпустит. Но большинство совсем без сладенького не останется. Конечно, если подсуетится.
— А если девушка, которую избрал вождь… против?
Повисло молчание. Эири пыталась осмыслить, но не очень-то получалось: такое ей просто не приходило в голову.
— И кто сказал, что вождём может быть только один… ммм… человек? Или у кого сильные кулаки, тот и хозяин?
Ответом стало молчание. Вообще-то так и было: предыдущего распорядителя краников просто-напросто перестали замечать, когда он не сумел поставить на место молодого Бориса. Через месяц там, где Жиртрес Моня стоял, теперь Двуглавый распоряжается.
— Ну да, потому его и слушают, — ответила она. — И ты слушайся. Ему много не нужно, а непослушным он своими руками шею сворачивает. Только Петровича побаивается, тот летает, Боря его не может достать. Но ты-то летать не умеешь! Старайся его не раздражать…
Мэтхен замолчал, вслушался в далёкий плеск и бульканье, будто что-то варили в огромном котле, вгляделся в неблизкое бледное зарево. Наверняка поблизости вспышка была ослепительной, но полог смога гасил и рассеивал свет. Дальше пятидесяти метров ночью ничего не увидишь и с прожектором. Но вряд ли источник света — техногенный. Скорее всего, это бурная реакция переполняющих болото химикатов.
— Бывает и ярче, — отвечая на невысказанный вопрос, произнесла Эири. — Порой и в посёлке видно и слышно. А мужики сейчас от краников как раз тянутся. Кое-кто ползёт на сполохи. Такие пропадают без следа…
Мэтхена передёрнуло — а может, возвращалась «в силах тяжких» ненадолго отступившая болезнь. Эири говорила о пропавших без вести спокойно, как о подхвативших насморк. Её беспечность лишний раз напомнила, что пропади они пропадом — никто и не почешется.
Мэтхен почти задремал. Из зыбкого сна, как морковку из грядки, его вырвал голос Эири: похоже, она не поняла, что он заснул. Иначе, был уверен Мэтхен, она бы его не потревожила.
—. А что такое — поцелуй?
Мэтхэн удивлённо захлопал глазами. Он слишком мало пробыл в Подкуполье, чтобы понять, умеет ли тут кто-то целоваться. Но раз спрашивает…
— Откуда ты про него узнала?
— Слышала от этого, Хохи, пока не помер. Он же ваш, из Забарьерья. Значит, знал наверняка. Он говорил, что у нас тут целоваться не умеют, а он, когда с бабой, значит,
«Какие откровенные пошли разговоры» — подумалось Мэтхену. Вспомнилась фраза, читанная в какой-то книжке, что, мол, в Союзе не было секса. Причём, судя по контексту, речь шла о России. Теперь здесь считают, что в Подкуполье нет поцелуев. История повторяется, к счастью, не только в виде трагедии.
— А у вас никого не целуют? Хотя бы в щёчку? Приятелей?
— Да этого-то сколько хочешь! Один вот поцеловал так, да только не учёл, что клюв у него был метровый. В общем, в правый висок девчонке вошло, в левый вышло. Так и померли вместе.
— А он от чего?
— А расцепиться не могли. Клюв-то зазубренный был… Как пила двуручная у Петровича. Так и застрял в костях… И Двуглавый, когда пьяный, целоваться лезет — но у него из пасти воняет, да и слюняв он страшно, не люблю я это. Вдобавок голов-то две, и с этим тоже проблема: поцелует одна — обидится вторая. А у вас там, Хоха говорил, как-то не так целуются. Это, мол, совсем другое. Показал бы, а?
— Ты уверена, что хочешь? — поразился Мэтхен. — Ты же замужем!
Но больше всего на свете отчего-то хотелось, чтобы она не послушалась.
— Ну, я же не собираюсь ему изменять, — усмехнулась она в темноте. — Хотя я бы не отказалась натянуть Двуглавому нос: не одному ему со всеми развлекаться… Ну давай, Мэт-хен, — по слогам произнесла она его настоящую фамилию. Она была такой трогательной в своей попытке подольститься, что Мэтхен не смог бы устоять при всём желании. — Только один поцелуй. И всё.
— Ну что ж, — сдался Мэтхен. — Это будет всем поцелуям поцелуй. Только смотри, не пожалей потом.
Мэтхен поднял руку, ему самому показавшуюся тяжёлой и неуклюжей. Притянуть к себе худенькую, совсем, казалось бы, лёгкую девчонку, стоило нешуточного усилия. Из кромешного мрака выплыло лицо, светящееся предвкушением чего-то невероятного. Мэтхен ощутил на своём лице тепло её дыхания, миг — и их губы соприкоснулись. Сперва совсем чуть-чуть, Мэтхен будто опасался, что губы Эири окажутся твёрдыми и холодными, как подобает металлу. Или, наоборот, горячими, пышущими жаром плавильного тигля. Нет, ничего подобного, губы как губы — мягкие, тёплые, душистые. Губы двоих соприкоснулись — и разошлись. Даже вкус был обычный — разве что не сталось привычного после земных девушек острого привкуса помады.
Губы разошлись только для того, чтобы встретиться вновь, теперь всерьёз. Эири прикрыла глаза, как всегда, когда ей было действительно хорошо, Мэтхен целовался с открытыми глазами — но разницы не было никакой, мрак скрадывал черты лиц. Мэтхен слегка посасывал нижнюю губу, потом верхнюю, потом его язык проник ей в рот, скользнул по ровному, будто только что от хорошего стоматолога, ряду зубов, встретился с её, остреньким в прямом и переносном смысле, язычком, затеял с ним весёлую игру. Руки Мэтхена поглаживали тёплые, мягкие округлости её грудей, но сам он этого не замечал.