Обречённые. Том 1

Буркин Павел Витальевич

Но народу было наплевать. Завцеха Петрович по воздуху, остальные — пешком потянулись к дальнему бараку, к которому выстраивалась огромная очередь. Усталые лица, ряшки, морды, репы, хари оживились, народец загалдел — и по обрывкам реплик Эрхард-Эдик понял, что очередь — к месту раздачи баланды. Собственно, в народе заветный барак так и именовали — Раздача.

От барака зависела вся поселковая жизнь: крыс и ворон мало, их поди ещё поймай, а там, где собирается стая, ещё неизвестно, кто кого поймает. А сотворённая из химикалий, на первый взгляд несъедобных, баланда худо-бедно позволяла не протянуть ноги. Из чего она состояла, и как делалась, никто не знал. Работала автоматика, каждый день ровно в девятнадцать-ноль-ноль в реакторы загружались

ингредиенты, в восемь тридцать вечера начинался синтез, и к девяти часам, к концу смены, несколько тонн как бы еды были готовы к употреблению. Оставалось взять у угрюмого бородатого мутанта с одним огромным глазом вместо пупка, зато аж шестью разнокалиберными руками, миску побольше да почище — и тащиться к одной из торчащих в стене трубок. А там вообще просто: нажимаешь клапан — и в миску, пока держишь, течёт горячая жижа. Больше, чем может влезть в миску, всё равно класть некуда. А народ бдит, за попытку простоять у трубы дольше, чем нужно, чтобы выхлебать через край, можно получить по репе. Хотя баланда всегда остаётся лишняя — ведь население посёлка не растёт.

Дойдя до раздачи, Эрхард долго примеривался к столу с мисками: какую выбрать? Понятно, что надо побольше, голод — не тётка. Но самая большая, и вообще большинство крупных, загажены до черноты. Миски были пластмассовые, исцарапанные когтями, клешнями и зубами, жестяными и железными — последние местами покрылись ржавчиной. Вид был такой, будто ими пользовались много лет, но ни разу не мыли — хорошо, если вылизывали. Так, наверное, и было, да и немудрено: сам бы он не рискнул мыть посуду здешней водичкой. А уж пить её, да ещё в некипячёном виде… С дровами в посёлке тоже напряжёнка: леса вокруг совсем измельчали и выродились, да и почти не горели пропитанные чёрной слизью деревца. Выживали, кто как мог: кто дрожал и лязгал зубами долгими зимними ночами, кто тащил с завода мусор и грелся у коптящих вонючих костров, многие оставались ночевать на заводе. Там ведь как — заслонку откроешь, и пойдёт тепло. Правда, вместе с ним — и ядовитый даже для мутантов дым. Так что погрел лапы — и освободи место другим, пока в отвал не потащили.

…Со смачным хлюпаньем бурая масса полилась в относительно чистую миску. Она напоминала жидкую кашу или густой гороховый суп, а с учётом цвета… Нет, о таком во время еды лучше не думать. Часть брызнула на руку, Эрхард машинально слизнул. Ни вкуса, ни запаха. И на том спасибо — не воняет. Ложки не полагалось, Мэтхен стал прихлёбывать через край, чувствуя, как разливается по телу приятное тепло. Есть можно: после двух дней впроголодь и это праздник.

Радость была недолгой. Миски опустели быстро, и он стал свидетелем, как мутанты увлечённо вылизывали дно, стараясь не оставить ни капли баланды: до следующего вечера раздача будет закрыта. Только если поймать какую-нибудь живность, а поди её ещё, поймай. Живность в пустошах бродит такая, что ещё неизвестно, кто кого поймает. Эрхард представил себе, сколько народа могло до него вылизывать эту миску, и на кого были похожи эти существа — и синтетическая баланда запросилась обратно. Еле удержался.

Стоящий рядышком мрачный дедок с тяжёлым, почти метровой длины клювом, всегда уныло опущенным вниз, умиротворённо рыгнул. Отёр губы — и провозгласил:

— Пацаны, к краникам уже пускают!

Мужики восторженно загалдели: близилась главная радость поселковой жизни.

К краникам шли не все. Часть женщин и все дети разворачивались, и сыто прикрыв глаза, расходились по домам. Некоторые мужики, заметил Мэтхен, тоже предпочли спать на трезвую голову. Но тех, кто решил употребить, было гораздо больше.

От пункта раздачи начиналась другая очередь, кончавшаяся у одноэтажного невзрачного барака — если не считать завода, первого целого здания, увиденного Эрхардом в Зоне. Барак был огромен и тянулся метров на сто, но и в очереди стояло больше половины населения посёлка. А жило тут, как прикинул Эрхард на глазок, не меньше пятисот разномастных существ. Мутанты

хрипели, толкались и матерились, местами вспыхивали драки, если кто-то пытался прорваться без очереди. Но Эрхард заметил, что драки были не такими уж жестокими: похоже, это тоже своего рода традиция, как и висящая над толпой весёлая матерщина. Лица стали на удивление добрыми и приветливыми, кое-кто — вот уж и правда хохма! — вежливо здоровался и пожимал руки, у кого они были. Порой слюняво целовались, да так, будто хотели заглотить друг друга целиком. На лицах сияло предвкушение и нетерпеливое ожидание счастья.

Мэтхен удивлённо смотрел на эту, с точки зрения забарьерцев, толпу уродов. Сейчас они не казались монстрами — скорее, недалёкими, но безобидными чудаками, нацепившими уродливые маски, но при этом оставшимися людьми. В родном Забарьерье ничего подобного не было, там каждый рассматривал другого, как конкурента: только расслабься — поимеют и съедят. А государство — как единственного гаранта, что конкуренция не выльется во всеобщую резню. Здесь нужды в «ночном стороже» не просматривалось и намёком. И вот уже он сам чувствует себя частью толпы, понимает её чувства, мысли, желания, и сам их разделяет. Он хотел, впервые в жизни, быть как эти, бесцеремонные, но добрые и отзывчивые существа… Он уже не жалел, что загремел в Подкуполье.

Выделяясь из толпы габаритами, Мэтхен увидел Двуглавого. Тот, похоже, уже набрался из персонального краника — гулко хохотал, роняя вязкую слюну из обоих ртов на волосатую грудь, и, покачиваясь на четырёх ногах, брёл вдоль очереди.

— Сказано же — не велено пущать! — рявкнул он, ухватив за шкирку какого-то щуплого паренька с тремя ушами, причём третье росло прямо из лба и постоянно спадало на глаза. Могучая затрещина опрокинула мужичка на карачки. — Тебе ж сказано ясно, козлина, — десять суток без пойла! А не надо на барудованью блевать! Не твоё, каз-зёл — казённое! Всенародное, значитца! Усёк разницу, деб-бил?!

— Дак не виноватый ж я! Оно ж само вырвалось! — стонал мужик. — Борь, ну пусти разок! Прижмурюсь же без пойла, гадом буду, прижмурюсь! Я ж отработаю, блин!

И непреклонный «пурзидент» только горестно вздохнул: наверное, понял, что оставлять нормального подкупольца без пойла слишком жестоко. Традиция была давняя, знал Мэтхен, шедшая ещё из российских времён. Он читал, ещё в те времена охотнее подавали нищим на водку, чем на хлеб. Вот и ещё доказательство, что Россия — была. Да кому они тут нужны-то?!

— Ну что, пустим его? — поинтересовалась правая голова у левой. Наверное, именно правая была «доброй», а левая — «злой». «Вот он, подкупольский парламентаризм, — ехидно подумал Мэтхен. — Вроде бы и единоначалие, типа, диктатура — но в то же время и демократия, потому что голов-то две». Он увлечённо наблюдал, пытаясь понять, что решит Боря. Вроде бы никакая власть не допустит, чтобы её распоряжения вот так нагло и открыто игнорировали. И правда, левая возмущённо буркнула:

— Так ведь снова же наблюёт на оборудование, а то под краниками нагадит! Низзя так, мероприятию срывать.

— Не буду я, гадом буду и падлой, ничего срывать не буду! — истово завизжал мужичок. Из выпученных бесцветных глаз текли слёзы. — Только к краникам пустите…

Левая голова сокрушённо вздохнула:

— Эх, чё-то добрые мы сегодня, не к добру это. Хрен с тобой, ползи! — это головы сказали уже хором, и одна из четырёх ног отвесила алкашу пинка под зад. — Но в последний раз!

— Уря-а-а! — заорал, вползая в ворота, мужичок. — Гадом буду, за мной не заржавее-ет!..

Мэтхен вспомнил фразу из какой-то книжки о России, парадоксальную и невероятную для утыканного камерами слежения, кишащего копами Свободного Мира: «Суровость законов компенсируется необязательностью исполнения». Тогда это казалось бредом: зачем принимать закон, если знаешь, что от него можно увильнуть? Теперь понял. В голове всплыла фраза, которую он слышал уже много раз, и которая, похоже, была национальной идеей Подкуполья: «А пох… на всё!»