Обреченность
Шрифт:
Каждый день прибывали все новые и новые группы. Более или менее все разместились. Первое время британцы вели себя безукоризненно.
Продукты питания поставлял английский Красный Крест.
Казакам и офицерам разрешалось свободное перемещение в районе Клагенфурта.
Однажды утром в лагере появились листовки с призывом возвращаться в СССР. Ночью кто-то установил плакат, на котором была изображена женщина с распущенными волосами, в красной рубахе с простертыми руками и надписью: «Возвращайтесь домой казаки! Родина ждет».
И тут
Всех охватывали тревожные предчувствия, многие знали на своей шкуре, что Родина может простить, но советская власть- никогда!
Читали, вздыхали и шептались. Горькая казачья судьба, страшная и неумолимая как вражеский танк уже надвигалась, чтобы раздавить своими стальными гусеницами.
Приближались последние дни казачьей свободы и самого казачества.
* * *
27 мая командиру 1й дивизии полковнику Вагнеру приказали переместить своих людей в лагерь около Вайтенсфельда, и британский офицер дал ему понять, что со дня на день ожидается репатриация. На утренней заре построилась почти вся дивизия.
Полковник Вагнер объявил всем, что слагает с себя командование 1й казачьей дивизией и отныне каждый должен самостоятельно позаботиться о своей судьбе.
Командование дивизией принял полковник Сукало.
С группой немецких офицеров полковник Константин Вагнер перешел через Альпы и вернулся в Германию.
* * *
Ранним майским утром Гельмут фон Панвиц поднялся с постели. Вытащил из-под кровати пыльный чемодан. Достал из ящика стола коробку с наградами.
Выдача СССР ему не грозила — он был генералом вермахта и ялтинские соглашения о выдаче на него не распространялись.
Как обычно не спеша брился, когда вдруг наверху хлопнула двери спальни и в ванную комнату вбежала жена, непричесанная, полуодетая, растерянная.
— Что это, Гельмут?.. Ты куда-то уходишь?
Генерал вскочил с места и чуть не порезался — задрожали руки.
— Ингеборд... Я делил со своими казаками хорошее время. Теперь я должен делить с ними плохое. Может быть, я смогу помочь, взяв часть приписываемой им вины на себя. Я поеду к моим казакам. Прости...
Она помогла ему собраться. Он покрутил в руках свой наградной «Вальтер ПП». Подумал, надо ли брать с собой оружие, ведь все равно придется сдать. Но не смог пересилить себя. Оружие давало иллюзию защищенности. Он переставил предохранитель на боевой взвод, сунул оружие в кобуру.
Жена как-то вся осунулась, посерела от испуга; даже ее русые волосы, распущенные по плечам, стали как будто темнее.
Она всхлипывала:
— Почему-то я была уверена, что ты вернешься к своим казакам, — говорила она. — Что рано или поздно ты вернешься к ним.
— Я не хотел возвращаться,— отвечал Паннвиц. —Но иначе нельзя.
— Ты береги себя, Гельмут!.. Будь осторожен!..
И он говорил ей, зная, что говорит неправду:
— Я вернусь. Я буду стараться вернуться... но ты же знаешь, я солдат, мое дело держать руки по швам и быть верным присяге. А там как получится.
Гельмут фон Панвиц поступил так, как ему подсказывала его офицерская честь. Он вернулся в село Мюллен, где находились его казаки. Все вместе жили в здании бывшей школы.
В близлежащих селах - Хаммерль, Санфайт и Мюльцдорф были расквартированы казаки конвоя командира корпуса и офицеры штаба.
26 мая 1945 года генерал фон Паннвиц со своим штабом и находившимися рядом казаками, был арестован.
В тот же день фон Паннвиц передали советской стороне в Юденбурге, где его допрашивал советский майор войск НКВД Серов-Серин-Мещеряков и титовские следователи.
Он мог бы остаться в английском плену, но отказался и добровольно предпочел быть выданным в СССР, чтобы быть вместе со своими казаками.
За несколько часов до сдачи англичанам Гельмут фон Паннвиц успел отправить одного из своих офицеров со своими личными вещами и последними словами любви к жене.
* * *
Анна Булдыгина не была казачкой. В голодные двадцатые приехала в Ростов, жила как все.
Работала на фабрике, мужа посадили в тридцать пятом. Освободился перед самой войной. Вернулся с чахоткой, недолго проболел и умер. Детей не было. Во время оккупации она мыла полы в управе и ушла в отступ вместе с беженцами.
Она лихорадочно переворачивала на сковороде жареную картошку.
Костенко, одетый в штатский костюм и шляпу, молча стоял в дверях, и Анна худыми жесткими лопатками через кофту чувствовала его взгляд. Она робела, руки дрожали от страха и напряжения, дрожал на затылке пучок жалких волос.
Она знала этот взгляд, помнила. Точно также смотрели те, в тридцать пятом году, перед тем как забрать мужа.
Она сильно потела, и этот запах перебивал запах дешевых духов и жареной картошки. Изо всех сил она делала вид, что взгляд за спиной ничего не значит, к ней не относится, что она только торопится скорее сготовить ужин. Шипел в керосинке огонь, шкворчало подгорающее сало. Выпивший казак шатался по коридору напевая и вскрикивая:
Вот умру я, умру — похоронят меня.
И никто не узнает где могилка моя.
Вот умру я, умру — похоронят меня.
И никто не узнает где могилка моя.
И когда животный смрад ее пота стал невыносим, превратившись в мутный туман страха, она обернулась и почти шепотом тягуче спросила:
— Ну—ууу?
— Где Ленка, любовница Шкуро. Как мне ее найти? Говори быстро и тихо.
— Я позову казаков. Они тебя разорвут.