Обреченность
Шрифт:
Его окружение бросилось потрошить вещи пассажиров. Проверяющие забирали все мало- мальски ценное, сносили все в подводы.
Сумки и котомки полетели в открытые окна.
Пассажиры зашевелились, хватая свои вещи и прижимая их к себе.
Человек с пулеметом пошел по вагону, заглядывая в лица людей. Алексей вжался в угол, натянув на глаза офицерскую фуражку, но это не помогло. Бандит ткнул в его сторону стволом пулемета.
— Хто такой, кажи документы?
Костенко полез за пазуху шинели, морщась под цепким пристальным взглядом
— Это конец... как глупо...
Совсем
Сергей Муренцов и Костенко вскочили одновременно, карман шинели поручика дымился, в руках был револьвер. Алексей ухватив за ствол пулемета, дернул его на себя. Муренцов несколько раз выстрелил в сторону людей с винтовками и обрезами, бегущих по коридору. Не сговариваясь через окно выскользнули наружу, на них никто не обращал внимания. Мародеры, привыкшие к безнаказанности, тащили в подводы вещи и продукты. Костенко с пулеметом в руках бросился к ближайшей из них. Из оставленного вагона послышались выстрелы, раздались крики:
— Мыкола, Грицько, москали утекли. Ну-ка рубаните их сабелькой! Тщедушный возница с лукавым лисьим личиком и бегающими хитрыми глазками, раскладывающий на телеге узлы, увидев бегущих к нему вооруженных людей, хотел было перекреститься, но подняв руку, внезапно передумал и молча юркнул в канаву. Упав на дно подводы Муренцов схватил вожжи, нахлестывая лошадь и поворачивая в сторону от спешащих к ним навстречу людей. От головного вагона к ним рванулось несколько всадников и, пластаясь, пошли наперерез логом. Мурецов бил лошадь кнутом и помогал себе диким посвистом.
Над их головами вжикали пули, но скачущему во весь опор всаднику попасть в двигающуюся мишень можно только случайно.
И Костенко повел стволом пулемета. Передняя лошадь подломила колени, выбрасывая человека из седла. Еще один преследователь взмахнул руками, захрипел, заваливаясь на спину.
Бились на земле раненые кони, и расстрелянные, переломавшие в падении шеи люди серыми кочками лежали на желтеющей траве.
Остальные рассыпались, рванули в разные стороны. Стоя на коленях, Алексей выпустил несколько коротких очередей, телегу трясло и бросало на ухабах и кочках, пули улетали в белый свет. Их никто не преследовал, беглецы свернули в лес. Осмотревшись по сторонам Муренцов выпряг лошадь, ладонью ударил ее по крупу.
— Иди милая к людям, а то сожрут тебя волки.
Протянул товарищу руку:
— Поручик Муренцов, Сергей, - тот в ответ протянул свою:
— Алексей Костенко, командир Красной армии.
Двигались пешком. Молодые люди не питали друг к другу ненависти, хотя у них не было оснований для особой любви. Через густой лес пробирались два человека, каждый из которых сделал свой выбор.
За те несколько дней, что лесами пробирались к большому городу они много говорили. В разговорах старались не затрагивать те идеалы, которым служили. Каждый видел целью свой жизни служение России, только один считал своим Богом Ленина, другой присягал царю. Алексей спросил Муренцова, почему он начал стрелять, когда бандит хотел
— Честно говоря, не знаю и сам. Для меня, что бандиты, что красные все едино.
Костенко усмехнулся.
– Вот уж не думал, что я похож на бандита!
— Да нет, как раз, вы, мне показались порядочным человеком. В вашем лице есть что-то такое...
Он пощелкал в воздухе пальцами, подбирая подходящее слово,
— Словом, что-то от героев Толстого. Ну... а тот был откровенный хам, быдло, возомнившее себя царем земли и хозяином жизни. Я буду всю свою жизнь таких пороть и вешать, независимо от того под какими знаменами они будут шагать — красными, зелеными или серо-буро-малиновыми. Точно такие же новые хозяева жизни восемь месяцев назад расстреливали меня на Дону.
— Что же тогда не бежали, вместе с генералами? — спросил Костенко.
— Места на корабле не хватило. А толкаться локтями я не люблю.
Костенко помолчал, внимательно рассматривая Муренцова. Спросил:
— Может быть тогда к нам?
— Нет! Я уже сказал, что красные и бандиты для меня на одно лицо.
Не доходя несколько километров до города, они расстались. У каждого была своя жизнь, своя судьба и свой бог, которому они служили.
***
Около двух часов дня, 14 ноября 1920 года в Севастополе главнокомандующий Русской армией генерал-лейтенант Петр Врангель, по журавлиному переставляя длинные ноги в блестящих сапогах, вышел из гостиницы «Кисть» и обошел последние заставы и патрули юнкеров Сергиевского артиллерийского училища, стянувшиеся от центра города к Графской пристани.
Печально позванивали серебряные шпоры. За генералом следовал его штаб и командование крепости с генералом Стоговым.
Генерал Врангель был одет в серую офицерскую шинель с отличиями Корниловского полка.
Усталое тонкое лицо. На левом виске пульсировала синяя жилка. Взгляд серых упрямых глаз вонзился в шеренги.
В бухте под парами уже стояли военные корабли и пароходы, приготовившиеся отойти от причала. Из труб английских и французские миноносцы валил черный дым. Серой грозной махиной возвышался над водой дредноут. Угрожающе щетинились стволы корабельных орудий.
Иностранные флаги, расцвеченные яркими красками, играли на свежем ветру.
Пахнущий солью и йодом, густой, холодный бриз дул с моря. Он нес к берегу запах другой, чужой жизни. Сплошной стеной стояли сгрудившиеся на пристани люди, ждали погрузки. Тускло светило неласковое солнце.
У берега вскипали пенистые барашки зеленых волн.
Когда то родное, разбавленное русской кровью Черное море враз стало чужим и враждебным.
Черный, от усталости и переживаний главнокомандующий поблагодарил
юнкеров за службу и сказал:
— Мы покидаем Россию, но уходим не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, с сознанием выполненного до конца долга. Произошла катастрофа, в которой всегда ищут виновного. Но не я, и тем более, не вы виновники этой катастрофы; виноваты в ней только они, наши союзники.