Образца 1919-го
Шрифт:
– Цыпленок жареный, значит, - раскаляясь, жарко выдохнул Конев.
– Задний ход, мясорубка тульская, - властно осадил комендор Афанасий.
– Не у попа на исповеди. Гражданин, - строго спросил комендор перебежчика, - с какой целью прибыли?
– Требуется отряд красных, - и всех резанул неуместный глагол "требуется", как из газетного объявления.
– Судя по всему, он окружен, а мне такой и нужен.
– Судя по всему?
– Комендор значительно выгнул бровь и оглянулся в темноту на товарищей.
– Это так, граждане военные
В цепи молчали.
– А что собирали в траве?
– Прибор искал. Уронил здесь прибор.
Шестым чувством комендор понял, что лучше уж не трогать ему этого прибора и прекратить допрос.
– Вот что, - посомневавшись, сказал он.
– Чиж, проводи-ка задержанного в штаб. Доложи.
И двое, балтийский матрос Федор Чиж и совершенно неизвестный и подозрительный человек, растворились в темноте, завершив тем странную сцену. И тогда по окопам зацвели махорочные огоньки, зашумел разговор.
– Вот как на войне бывает, - говорил комендор Афанасий.
– Одному и осколка малого довольно, другому и кинжальный огонь нипочем.
Ночь полегла всей своей погожей, легкой тяжестью на землю. Она опустилась вязкими ароматами, незябкая, поначалу прохладная, выпустила над горизонтом серп месяца, чтобы замедлить биение сердца человеческого, дать покой живому.
Действие ночи не проникло, однако, внутрь командирского блиндажа, хоть и защищал его всего один накат. В клубах едкого дыма махорки, под чадной керосиновой лампой командный состав, видно, уже не первый час колдовал над картой, глотая горячий чай без сахара.
– В ночной бой они не пойдут, - назидательно, будто обращаясь к непосредственному противнику, говорил командир полка, латыш Олмер. Потерь больше. Выгоднее с утра.
Он хлебнул кипятка и твердо посмотрел на комиссара, потом на заместителя, желая, чтобы ему начали возражать. Но возражений не было, а комиссар Струмилин даже улыбнулся ему углом рта.
– Даешь полярную ночь, - прохрипел он сорванным голосом.
– Ночь тиха, ночь тепла...
Он улыбнулся другим углом рта, но тут закашлялся, и лицо его мгновенно осунулось, поблекло.
– О ночном бое можно только мечтать, - сказал он, откашлявшись. Предлагаю мечтать на улице, чудесный воздух там...
Тут хлопнула дверь, и под лампой встал матрос Федор Чиж.
– "Языка" привел, - сказал он шепотом, чтобы слышали только свои, и взглядом указал на дверь и еще дальше, за нее.
– Перебежчика. За дверью оставил, на улице, в кустах.
Лицо матроса дышало загадочностью, энтузиазмом, и не сам факт пленения "языка", от которого теперь уже проку ждать не приходилось, а именно эта жизненная энергия, скопившаяся на лице конвойного, пошевелила души командного состава.
– В кустах оставил?
– удивился командир.
– Не убежит, - спешно заверил Чиж, прислонил винтовку к столу, а сам сел на скамейку рядом со стаканом чая.
– Свой человек. Идейный.
Командир, заместитель с сомнением посмотрели
– Ты, братец...
– начал было заместитель, но тут в дверь осторожно постучали, и негромкий голос сказал из-за двери:
– Можно войти?
И с этими словами идейный перебежчик собственной персоной показался в командирском блиндаже.
Нет, никак не походил странный перебежчик на своего. Свои сейчас как одни по всей республике, одного оттиска. Лица серые, что непросохшая штукатурка, глаза воспаленные, нервное спокойствие в углах рта, и в теле недостача минимум килограммов на пять-шесть по сравнению с довоенным. Снять с пояса маузер, так хоть иконы с них пиши.
А этот - кровь с молоком, щеки лаковые, прямо девушка. Сапоги балетные, вощеные, будто сейчас денщик душу в эти голенища вкладывал. А еще куртка, вроде замшевая, с кокеткой, без единого пятнышка.
Командир смотрел на щеголя прищурясь, как в ярмарку смотрят на породистого жеребца. Взгляд заместителя, примеряясь, проехался по шикарной куртке неизвестного и стал бесстрастным, как будто не встретил на своем пути ничего замечательного, предупредим, однако, что глаза его обретали бесстрастность именно в минуты чрезвычайных обстоятельств. Комиссар тоже смотрел во все глаза - весело, как смотрят мужчины на непочатую бутыль первача: будто кто-то пошутил остро, притом непакостно.
Короче говоря, непутевый вид перебежчика поразил присутствующих нешуточно. Напротив, субчик джентльменского вида удостоил личности присутствующих вниманием до обидного малым. Окинув всех троих единовременным взглядом, он как бы исчерпал вопросы, естественные при первом знакомстве, и интерес его переключился на скудную, походного качества утварь блиндажа. Молчание между тем вошло в состояние невыносимости.
– Вот, значит, как, - подвел итог перебежчик.
– Небогато.
– Вы, судя по всему, привыкли к более роскошной обстановке, сумрачно заметил командир. Подозрительные предположения уже кружились у него в голове, и он наконец дал им ход.
– Роскошь?
– рассеянно удивился перебежчик.
– Я категорически против нее. Лишний вес.
– А мы за роскошь, - строго сказал командир.
– За такую, чтоб для каждого. Нужники из золота отливать будем.
– А я слышал, - голландское, кафельное лицо гостя исполнилось хитростью, - что за бедность вы. Чтоб все стали бедными.
От этих белогвардейских слов золотые очки командира подпрыгнули, заместитель же, который до последней секунды ничем не выдавал своего отношения к событиям, сделал шаг назад, в темноту, и глаза его загорелись оттуда огнем. Комиссар Струмилин, выпустив в сторону этих огней мощную струю табачного дыма, вот что сказал:
– Кто так говорит, отчасти и прав. Пускай мы за бедность. Но бедность, богатство - эти понятия но имеют точного определения. Они существуют только во взаимозависимости. Не так ли?..