Образ
Шрифт:
Именно тогда, проехав уже две остановки, он услышал о чем они говорят, и лашь легкое затруднение в том, что теперь, любопытствуя, но не помня разговора, может повториться, а это может показаться невниманием, чего он уже не хотел, испытывая любопытство уже не только к рассказу, но и к сидевшей рядом с ним новой женщине. Он, впрочем, быстрo сообразил, что и это может быть отнесено за счет столь уместного тут волнения и надо только учесть это.
– Так ты что, недавно приехала?
– спросил он.
– Помилуй, я никуда не уезжала.
– Как же мы с тобой и не встречались ни разу?
– действительно удивился
– А ты все такой же рассудительный...- ласково засмеялась она.
Монахов снова отметил неестественность ее интонаций, но теперь это его вполне устраивало, потому что намекало на некую возможность, уже начинавшую увлекать его и в то же время ни к чему его впоследствии не обязывающую.
– А ты куда сейчас едешь? Если не секрет?
– сказал он.
– На работу,- сказала она.
– Надо же!
– опять вполне искренне удивился Монахов.- Так ты что, каждый день этим автобусом ездишь?
– Конечно,- сказала она.
– Так я ведь тоже на работу на нем езжу,- сказал Монахов.- Вот ведь странно, впервые встретились...
– Очень просто,- сказала она,- просто мы ездим в разных автобусах.
– Да...- протянул в ответ Монахов и посмотрел на нее с недоумением.
– Ты что на меня так смотришь?
– засмеялась она.- Как на дуру. Просто мы ездим на встречных автобусах: ты работаешь там, где я живу, а я наоборот,- вот мы и разъезжаемся все время.
– Ну, я тебе скажу!..- как бы восхищенно сказал Монахов.- Голова у тебя все такая же ясная. Я бы никогда не сообразил.
– Ты что же думаешь,- кокетливо хохотнула Ася,- что у меня уже склероз обязательно должен быть! Неужели я кажусь тебе такой старой?
– Нет, что ты,- не вполне искренне сказал Монахов, - ты прекрасно выглядишь.- И, чтобы придать достоверность своим словам, сказал как бы грубовато, но так, что любая женщина легко бы простила, будто это подтверждало его искренность: - Помнишь, ты сама говорила: маленькая собачка - до старости щенок.
– Верно, верно,- обрадовалась Ася,- маленькая собачка...
А Монахов, еще раз взглянув ей в лицо, теперь обнаружил его не постаревшим, а даже помолодевшим. Все-таки тогда он был совсем мальчик, а она на пять лет старше, а теперь он ее как бы нагнал. Это было и, на самом деле странное чувство, он его уже отмечал в последнее время... Однажды люди, всю жизнь бывшие значительно старше его, решительно помолодели. Учительницы, например.
– А ты тоже совсем не изменился,- сказала Ася,- хотя вот и седеть, я вижу, начал.- Монахов поймал и узнал этот цепкий Асин взгляд: таким он был у нее, когда таскала она его, мальчиком, за собой по магазинам или смотрела на проходящих мужчин,- и он не любил его тогда, а сейчас этот взгляд польстил ему.- Это девочкам должно нравиться: лицо молодое и виски седые.
– У меня уже и зубов нет,- расплывшись, неумно хвастался он.- Вставлять хожу.
– И костюм на тебе хороший,- сказала она, скользнув по пиджаку тем же цепким взглядом.
И Монахов ощутил освобождение, облегчение, с него как бы спали цепи, гири насилия над собой, благодаря которым был он человеком с такими-то и такими-то редкими качествами, а без гирь и цепей, свободного,
Начиналось отчасти то, что теперь называется не в силах подобрать другого слова и разбираться в нем, "заводкой". Что-то ложное и обратное всем чувствами мыслям и, одновременно, на этот момент словно бы наиболее правдивое, появилось на свет, раздвигая скорлупу. Нечто отодвигаемое в постоянном испуге перед собой и своей слабостью справиться с этим, что-то тщательно хоронимое от других и еще более от себя, что-то задавленное полнотою общепринятого в том или ином кругу и никак не разрешенное личностью и оттого все высовывающееся, вылезающее - и нечистая сладость в этом. И договариваются напиться, ничего уже не имея как бы в виду - но все для этого, и даже почти необходимость и некий институт регуляции в этом, периодичность и режим. И никто не скажет себе: зачем?
– прозвучит неприлично, пошло, можно сказать - несправедливо. Просто повеселиться выпить среди друзей-"заводка",.. Тут как-бы человек махнет рукой, закроет глаза - и поехали. "Ну и пусть, ну и пусть",- бессмысленно повторяет человек. И царское чувство вседоступности вдруг исходит током, от одного к другому, охватывает всех, и наутро разъезжаются тихие, а глаза бегают.
И весь этот механизм "заводки" настолько уже не составлял для Монахова тайны, что становился еще большей тайной. Но ток уже был установлен, он был взаимен - это тотчас почувствовали и он и Ася, они разрешили тут же его себе, он рос и усиливался от обмена, этот ток. И они вдруг замолчали, как бы обо всем договорившись. Помолчав и пережив в себе что-то, они, отдыхая, как тянутся за сигареткой, некоторое время не глядя друг на друга, продолжили разговор, в том тоне новой близости и отдаления после близости, какого не могли бы позволить себе сразу.
– Ну, и как твой доцент?
– спросил Монахов с тем вечным удовлетворением в голосе, что рождается от мнимого превосходства над другим мужчиной, если его женщина рядом с тобой.
– А мы расходимся,- легко сказала Ася.
Все-таки где-то, далекими тенями, была еще в Монахове память о пережитом: о ненависти к этому человеку и о боли. Теперь же ему предстояло некрупное торжество, вроде записи задним числом или подделанной подписи...
– Так ты что же, все это время с ним?
– сказал он и не мог скрыть разочарования; взглянул в окно: остановку свою он проехал.
– А ты все еще ревнуешь?
– снова засмеялась Ася, и смех ее уже вовсе показался Монахову неживым и бренчащим. Но вопрос поразил своей грубой точностью. Его, как человека, удалившегося по ходу мыслей от первоисточника так далеко, что не видна уже ни цель, ни отправной пункт, а лишь вечная середина, пустыня, удивил столь прямой перелет над этим морем рассудка и прямое называние предмета, ему, за деталями, не различимого...
Монахов промолчал, удивляясь. Ася сказала:
– У нас уже дочь в будущем году в школу пойдет.