Обращенные
Шрифт:
— Что за… — начинает она снова — и умолкает.
Посредине ее лица — красное пятно. Посередине отражения ее лица. Она отстраняется. На зеркале написано помадой. Ее помадой.
«Добро пожаловать», — написано на зеркале.
«Повесь трубку», — написано там. Она оборачивается и видит свой телефон, который жалобно блеет на тумбочке. Рядом — пара темных очков, пустая туба от рулона алюминиевой фольги и бутылка из-под ликера емкостью в пинту, наполненная чем-то красным и украшенная ярлычком. На ярлычке надпись: «Выпей
Она надевает темные очки, вешает трубку и озирается.
Все окна заклеены алюминиевой фольгой — даже матовое стекло в ванной. Ее кошелек вывернут и выпотрошен, ее деньги — жалкие доллары и двадцатки, которые остались с прошлой ночи — рассеяны по всей комнате, словно опавшие листья. Ящики выдвинуты, а потом задвинуты кое-как. В кухне горит свет. Буфет и холодильник нараспашку, внутри пусто. Она оглядывается, смотрит на бутылку с надписью «выпей меня», откупоривает ее, чувствует ржавый запах ее содержимого и возвращает колпачок на место.
И тут звонит телефон.
— Как спалось? — спрашиваю я.
— Кто это?
— Выпила меня?
— Кто это?
— Открой дверь, — говорю я.
— Сначала скажите, кто вы такой.
— Открой дверь, — повторяю я, поворачивая ручку двери, которую не потрудился запереть прошлой ночью.
— Кто…
— Твое будущее, — произношу я, входя внутрь и щелчком закрывая свой сотовый.
Сейчас у нее короткая стрижка, а музыкальные вкусы изменились — она доросла до Эминема, [90] — но лицо осталось прежним, и ладони на ее пояснице все еще сложены, вознося молитву в память о ком-то. Я так и не потрудился спросить, о ком. Оплошность, о которой я теперь сожалею… но не слишком, поскольку я могу начать с того места, где мы остановились.
90
Эминем и другие музыканты его группы тоже выросли на улицах Детройта.
— Эй, Обелиск! — я небрежно машу рукой, словно со дня нашей последней встречи прошло несколько дней, а не несколько десятков лет.
— Гос-споди Иисусе! — восклицает О, заслоняя свои вороньи глаза от яркого света, заливающего подиум. — Марти? Ты?
Я киваю.
— Гос-споди Иисусе, — повторяет она. — Ты, старый кровопивец, времени прошло до сраной жопы….
— Он самый, он самый, — откликаюсь я, чтобы побыстрее свернуть вступительную часть и приступить к делу. — Во всяком случае… твоя татуировка…
— Она тебе нравится?
— Меня от нее тошнит, — признаюсь я. — И всегда тошнило. Настолько, что я едва не согласился, чтобы тебя сожрали черви.
О корчит преувеличенно обиженную гримасу.
— Из-за капельки чернил? Здорово, Марти. Классный способ порадовать девочку.
Мне нравится то, как она продолжает произносить мое имя. Я надеялся найти кого-то, кто помнит меня, и сомневался, что найду, раз до сих пор не нашел. Тем временем она продолжает:
— Между прочим, если бы не ты, нашелся бы другой сосун и сделал бы работу за тебя. Знаешь, почему?
— Ну?
— Потому что я — горячая девчонка, —
Неколебимая самоуверенность и сарказм — вот что я люблю в стриптизершах. А еще мне нравится то, как она разговаривает, как пользуется этим допотопным сленгом — как раз плюнуть. Такое впечатление, что она вернулась как раз вовремя, только для меня. Я киваю, сообщая ей об этом.
— Кто-кто, — говорю я, — а я это понимаю.
— Так что заставило тебя вернуться в это славное заведение спустя вечность?
Я в упор смотрю в черные дыры ее глаз.
— Полагаю, одно французское слово, — я выдерживаю паузу для вящего эффекта, — toi. [91]
О фыркает.
— Да, точно, — она указывает на черный мрамор, который я подарил ей на первый день ее перерождения.
— Это moi, [92] — произносит она, закатывая глаза.
91
Ты (фр.). Также переводится как «другой человек, ближний».
92
Я (фр.).
Я говорю ей, что мне нравится ее смех, и она дарит мне еще немного этого удовольствия.
— Марти, Марти, Марти, — говорит она, поглаживая мою ледяную руку своими ледяными пальцами — по одному поглаживанию на каждого «Марти».
На последнем «Марти» она замирает и оставляет руку в этом положении. Я кладу руку поверх ее ладони, снова смотрю в ее глаза и, наконец, спрашиваю, кто это — тот, чью память она увековечила у себя на пояснице.
О вытаскивает руку из-под моей. Делает движение, словно закуривает сигарету.
— Это моя мама, — говорит она, выпуская струйку воображаемого дыма, и добавляет прежде, чем я получаю возможность спросить. — Рак горла.
— А у меня папа, — откликаюсь я, касаясь сердца. — Рак легких.
— А ты не мог…
— Слишком поздно.
— У меня то же самое.
— Сочувствую, — говорим мы друг другу… и замираем.
До сих пор мы орали во всю глотку, чтобы перекричать музыку. Но сейчас между песнями пауза — и как раз в этот момент мы выражаем друг другу сочувствие, после чего все блестящие, как черное стекло, глаза обращаются в нашу сторону.
— Ненавижу, когда такое происходит, — говорю я, когда музыка возвращается.
О пожимает плечами. Потягивает кровь. Я потягиваю свою.
— Кстати, — говорю я, наконец. — Сколько тебе было?
— Когда она умерла? — уточняет О. — Или когда я сделала татуировку?
— И то, и другое.
— Тринадцать, — отвечает она, — и шестнадцать.
Я смотрю на руки О, лежащие на столе. Пальцы одной скрещены с пальцами другой, словно ладони на ее спине были разъединены, а потом соединены снова, но неправильно. Она постукивает стаканом почти в такт музыке, которая сейчас звучит. Я жду новой паузы между песнями.